– Вон из отцовской квартиры!
Алина застыла на пороге кухни. Локти разведены, ладони упёрты в бока, на ногтях свежий маникюр — тёмно-бордовый, с мелкими блёстками. Ей всего двадцать три, а кричала она так, будто всю жизнь торговалась на рынке.
Я поставила чайник на конфорку. Не потому, что мне вдруг захотелось чаю. Просто нужно было занять руки. Иначе я сжала бы кулаки так сильно, что ногти вошли бы в кожу.
– Ты мне вообще никто, – процедила она. – Слышишь? Никто.
Я не ответила. Я уже четыре года выбирала молчание. Четыре года каждый месяц переводила за эту квартиру по двадцать тысяч гривен. И все эти четыре года мне снова и снова давали понять: я здесь лишняя.
Дмитрий был в комнате. Я точно знала, что он всё слышит. В этой квартире стены тонкие, а голос у Алины такой, что его и через этаж можно разобрать. Но он не вышел.
Я погасила плиту. Открыла шкафчик, достала свою кружку — единственную, до которой Алина не дотрагивалась, потому что по боку у неё шла трещина. Подержала её в руках и поставила назад.
После этого я молча прошла в спальню, вытащила из-под кровати дорожную сумку и начала собираться.
Дмитрий появился на пороге минут через десять. Он привычно растирал переносицу — эта привычка прицепилась к нему четыре года назад, когда рухнул его бизнес. Тогда он каждый вечер сидел за кухонным столом над бумагами и тёр лицо, будто мог стереть с него усталость и страх. А я сидела напротив и высчитывала, потяну ли со своей бухгалтерской зарплаты его ипотеку.
Потянула. Едва-едва, но потянула.
– Марина, ну что ты начинаешь, – тихо сказал он. – Она просто на нервах.
– Она “на нервах” уже два года, – ответила я. – С того дня, как сюда въехала.
– Она же с парнем разошлась. Ей непросто.
– Мне тоже непросто, Дмитрий.
Он опустился на край кровати. Сгорбленный, словно старик. Эта сутулость тоже появилась после того, как пришлось закрыть дело. Раньше он держался иначе: спина прямая, походка широкая, взгляд уверенный. Теперь казалось, будто на его плечах лежит невидимый мешок с камнями.
– Я с ней поговорю, – произнёс он.
– Ты обещаешь это с две тысячи двадцать четвёртого года.
Дмитрий снова провёл пальцами по переносице.
Я продолжила складывать вещи. Свитера. Две пары джинсов. Блузки для работы. Документы убрала отдельно — в ту самую коричневую папку, где лежали все подтверждения ипотечных платежей. Сорок восемь квитанций. Месяц за месяцем, без единой задержки. Двадцать тысяч. Двадцать тысяч. Двадцать тысяч.
Девятьсот шестьдесят тысяч гривен.
Дмитрий молча смотрел, как я кладу папку в сумку.
– Марина, постой.
– Нет.
– Но это же наш дом.
Я застегнула молнию и посмотрела на него. На висках уже пробивалась седина. Тёмные волосы я обычно собирала в узел, но виски не спрячешь. Мне было сорок восемь. Четыре года из них прошли здесь — в квартире, которая по документам никогда не была моей.
– Это твой дом, Дмитрий. Мне об этом напоминают каждый день.
Он не поднялся. Не встал у двери. Не сказал: “Останься”. Просто сидел на кровати и снова тёр переносицу.
Алина ждала в коридоре. Она наблюдала, как я натягиваю ботинки. На её лице смешались растерянность и победное удовольствие. Победное удовольствие оказалось сильнее.
– Ключи оставь, – бросила она.
Я положила связку на тумбочку. Металл ударился о дерево неожиданно звонко.
Дверь за моей спиной захлопнулась. В подъезде тянуло сыростью и чьим-то борщом. Я вызвала такси и присела на ступеньку возле почтовых ящиков.
Руки уже не дрожали. Странно. Я была уверена, что будет больнее.
Началось всё в две тысячи двадцать втором, когда у Дмитрия посыпался бизнес. Автосервис, куда он вложил всё, что заработал за пятнадцать лет. Партнёр вывел деньги и уехал в Казахстан. Дмитрий остался один — с кредитами, долгами и ипотекой на квартиру, купленную им ещё в две тысячи девятнадцатом.
Мы поженились в двадцать первом. Мне тогда было сорок три, ему — сорок пять. У каждого за спиной уже был один брак. Я решила, что вот она, наконец, спокойная взрослая жизнь: работа, дом, рядом близкий человек. Дмитрий тогда казался совсем другим — собранным, деятельным, полным планов. Квартиру он приобрёл до свадьбы, ипотеку оформил на себя. Я не спорила. Зачем? Мы ведь семья.
Потом бизнес развалился. И вместе с ним начал разваливаться Дмитрий. Не в один день — медленно. Сначала он перестал ездить на собеседования. Затем почти не выходил из квартиры. Потом появилась эта привычка тереть переносицу и повторять: “Я разберусь”. Через три месяца платить ипотеку стало нечем.
Первое предупреждение из банка пришло в марте две тысячи двадцать второго. Я до сих пор помню тот лист: официальный шрифт, холодные фразы, срок — тридцать дней. Дмитрий прикрепил бумагу к холодильнику магнитом с надписью “Отпуск в Турции”. Этот магнит остался от прежней жизни.
