С другой стороны его подпирал старый велосипед, давно никому не нужный.
— Мне отдельное пространство нужно, — заявила Алина, даже не повернувшись ко мне. — Я ведь здесь живу.
— Я, между прочим, тоже здесь живу.
— Ну и что? Можешь с ноутбуком на кухне сидеть.
Я замерла на пороге комнаты, которая ещё утром считалась моей рабочей. Алина уже успела развесить по стене светящуюся гирлянду, а на подоконник выставила какие-то свечи. В воздухе стоял тяжёлый сладкий запах её духов — приторный, липкий, от него у меня почти сразу начинало давить в висках.
— Дмитрий, — позвала я.
Он появился из большой комнаты, устало оглядел балкон, где теперь сиротливо стоял мой стол, потом перевёл взгляд на Алину, занятую перестановкой свечей. Провёл пальцами по переносице.
— Может, ты правда пока на кухне поработаешь? — произнёс он. — Ну временно.
Временно.
Опять это слово. Я временно закрываю ипотечные платежи. Временно живу в квартире, на которую уходит больше половины моей зарплаты. Временно существую в доме, где для меня не находится ни отдельного угла, ни полочки в ванной, ни даже права сидеть за собственным столом.
Стол я вернула сама. Дождалась вечера, когда Алина ушла к подруге, и перетащила его обратно с балкона в маленькую комнату. Поставила туда, где он стоял раньше. Разложила ноутбук, папки, бумаги, калькулятор — всё вернулось на свои места.
Алина пришла около одиннадцати. Я услышала, как она распахнула дверь комнаты. На мгновение наступила тишина. А потом раздался визг:
— Папа! Она снова это сделала!
Дмитрий вышел к ней. Сквозь стену до меня долетали обрывки разговора.
— Доченька, ну подожди…
— Нет! Пусть убирает отсюда свой стол!
— Марина, может, найдём какой-нибудь компромисс?
Компромисс.
Четыре года я и была этим самым компромиссом. Между его кредитами и банком. Между его удобством и его дочерью. Между вечными «потерпи» и «потом разберёмся».
Я вышла в коридор. Алина стояла раскрасневшаяся, с телефоном в руке. Дмитрий топтался между нами, сгорбленный, снова прижимая пальцы к переносице, будто это могло избавить его от необходимости принимать решение.
— Стол останется там, где стоит, — спокойно сказала я. — Или я прекращаю платить за квартиру, в которой для меня не предусмотрено даже места.
Дмитрий побелел. Алина прищурилась.
— В каком смысле — платить? — резко спросила она. — Это папина квартира.
— Папина, — согласилась я. — Только оплачивает её не папа.
Дмитрий шагнул ко мне.
— Марина, не надо.
— Надо, Дмитрий. После четырёх лет — уже надо.
Алина перевела взгляд с меня на отца. Потом снова на меня. И я увидела в её глазах не злость, а искреннее недоумение. Настоящее. Она действительно ничего не знала. Дмитрий ей не рассказал. За два года её жизни в этой квартире он ни разу не счёл нужным объяснить дочери, кто каждый месяц удерживает эту крышу над её головой.
— Пап, это правда? — спросила она.
Дмитрий молчал. Потом выдавил:
— Это не твоё дело, Алина. Это взрослые вопросы.
Я вернулась в спальню, закрыла за собой дверь и легла на кровать прямо в одежде.
За стеной Алина сначала кричала. Потом рыдала. Потом громко хлопнула входная дверь — она снова ушла к подруге. Дмитрий ко мне так и не зашёл.
Стол я больше не трогала. Он остался в маленькой комнате. Крошечная победа, которая, по сути, ничего не решила.
Тот последний день начался совершенно буднично. Была суббота. Я варила кофе, Дмитрий сидел перед телевизором. Алина появилась ближе к полудню — сонная, в пижаме, с телефоном в руке.
Она сообщила Дмитрию, что вчера звонил её парень. Сказал, что хочет вернуться. Возможно, она попробует снова. Но для этого ей нужна квартира. Затем Алина долго посмотрела на меня — тем самым взглядом, к которому я за два года уже привыкла, — и предложила отцу прописать её у себя. Потому что мне, как она выразилась, есть куда уйти: к маме, к сестре, да хоть куда-нибудь.
Дмитрий снова потёр переносицу и пробормотал, что всё не так просто.
— Почему не просто? — удивилась Алина. — Квартира же твоя. Ты здесь хозяин.
Я поставила кружку на стол чуть резче, чем собиралась. Кофе плеснул через край, и тёмная капля медленно расползлась по клеёнке.
— Алина, — сказала я, — ты правда думаешь, что всё устроено именно так?
— А как ещё? — она повернулась ко мне. — Ты сюда пришла уже после свадьбы. Папа купил квартиру до тебя. По документам ты здесь никто.
С юридической точки зрения она не ошибалась. Квартира была оформлена на Дмитрия. Ипотека тоже числилась на Дмитрии. А я — всего лишь женщина, которая каждый месяц переводит на его счёт пятьдесят тысяч, чтобы он внёс очередной платёж. На бумаге — добровольная помощь мужу. По факту — единственная причина, по которой банк до сих пор не забрал это жильё.
Я посмотрела на Дмитрия.
— Скажи своей дочери, кто оплачивает эту квартиру.
Он продолжал смотреть в телевизор.
— Дмитрий, — повторила я жёстче. — Скажи ей.
Он нехотя повернулся. Усталые глаза, опущенные плечи, рука у лица.
— Объясни Алине, кто платит за эту квартиру.
— Марина, мы уже говорили об этом.
— Нет, не говорили. Ты молчал. Каждый раз, когда нужно было сказать правду, ты молчал.
Алина скрестила руки на груди.
— Да какая разница, кто там платит ипотеку? Квартира папина. И точка.
И вот тогда она сказала это. Поднялась, упёрла руку в бок, и голос у неё стал таким же, как в самый первый день: громким, грубым, самоуверенным.
— Ты мне никто.
