Так меня ещё мама в детстве научила.
Я сунула телефон в карман, обула домашние тапочки и вышла вынести мусор. На лестничной площадке как раз встретилась с Ириной Викторовной. Она возвращалась с вечерней прогулки, а её собака крутилась возле ног и радостно махала хвостом.
— Марина Сергеевна, простите, — произнесла она почти шёпотом и покосилась на дверь Оксаны. — Оксана теперь по соседям ходит и рассказывает, будто вы из-за денег на подъезд скандал устроили. Говорит, что вы жадничаете.
Я только кивнула.
— Пусть рассказывает.
А внутри всё равно неприятно сжалось — где-то от рёбер и до самого горла. Не от обиды даже. Скорее от усталости. Потому что жадности во мне не было. Я просто терпеть не могла, когда люди подменяют правду красивыми цифрами.
Спустя неделю Ирина Викторовна рассказала мне ещё одну новость: ремонт в подъезде Оксана отменила. Набрала всего одиннадцать тысяч двести гривен, обозлилась на «неблагодарных жильцов» и стала возвращать деньги. Почти всем. Три квартиры, которые сами ничего не спросили, своих взносов обратно так и не увидели. А разница — двенадцать тысяч восемьсот гривен — будто растворилась в воздухе.
Но это уже было не моё.
Моё — считать.
Потом наступил ноябрь. Хмурый, промозглый, с ранним снегом и таким злым ветром, что он просачивался в подъезд через щель в оконной раме на площадке второго этажа.
У Оксаны в тот день был праздник — день рождения сына, четырнадцать лет. Гости поднимались шумно: каблуки стучали по ступеням, шуршали подарочные пакеты, кто-то нёс торт в широкой коробке, за дверью раздавались голоса, смех, звон посуды. Из квартиры тянуло запечённым мясом и чем-то сладким, ванильным.
Я как раз возвращалась из магазина. В пакете лежали гречка, полкило куриного филе, буханка хлеба и молоко. Самый обычный набор на четыре дня, всё строго по списку. Триста шестьдесят пять гривен. Я всегда считала до копейки.
На площадке третьего этажа стояла компания: четыре женщины в праздничных платьях, а в центре — Оксана. От духов её можно было узнать метров за три. В руках бокалы с чем-то игристым, рядом пакет чипсов, смех громкий, нарочитый.
— О, смотрите-ка! — Оксана махнула в мою сторону рукой с бордовыми ногтями. — Наша местная достопримечательность идёт. Тапочки, халатик, пакет с гречкой. Прямая реклама бедной старости.
Две женщины прыснули со смеху. Одна прикрыла рот ладонью, будто ей стало неловко, но всё равно улыбалась. Четвёртая просто отвела глаза и сделала глоток из бокала.
— Марина Сергеевна, ну вы бы хоть обувь нормальную надевали, когда из дома выходите, — Оксана хрустнула чипсиной и вытерла пальцы салфеткой. — Люди же видят. Курьеры, гости, прохожие. Подумают ещё, что у нас тут приют какой-то.
— На улицу я выходила в ботинках, — спокойно ответила я. — Тапочки только в подъезде.
— Так вы по подъезду в них и шлёпаете! — фыркнула она. — Каждый день. По нескольку раз. Соседям уже смотреть надоело.
Я прошла мимо. Ключ попал в замок не сразу — только с третьей попытки. Не потому, что я растерялась. Просто пальцы замёрзли на улице. Но за спиной Оксана всё-таки добавила, уже для своей публики:
— Видели? Даже дверь открыть нормально не может. Ну что с неё взять.
Я вошла в квартиру, поставила пакет на пол и ещё минуты две стояла в прихожей, не снимая ни куртки, ни шарфа.
Четыре посторонние женщины стали свидетелями того, как меня унизили. Одна сделала вид, что ничего не заметила. Три — улыбнулись. А Оксана даже голос не убавила. Словно говорить так о живом человеке, который стоит в трёх шагах, — совершенно обычное дело.
Я медленно сняла куртку, повесила её на крючок, размотала шарф. И в этот момент через стену донеслись голоса с лестницы: моя дверь, оказывается, не закрылась до конца.
Сергей, муж Оксаны, разговаривал с Дмитрием из тринадцатой квартиры.
— Дим, выручи до двадцатого, а? — голос у Сергея был глухой, уставший, и говорил он тихо, явно боясь, что жена услышит. — За машину платёж — тридцать одна тысяча двести. Зарплату уже вторую неделю задерживают. Плюс ипотека — шестнадцать тысяч восемьсот. И потребительский кредит — девять тысяч двести. Мы банку каждый месяц пятьдесят семь тысяч двести отдаём. А моя зарплата — сорок четыре.
— Так машину продай, — ответил Дмитрий. — «Тигуан» четырёхлетний, за него ещё нормально дадут.
— Оксана не позволит. Скажет, перед людьми позор. На чём, мол, будем ездить? На маршрутке? — Сергей на секунду замолчал. — Она лучше месяц без мяса просидит, чем «Тигуан» отдаст.
Я осторожно прикрыла дверь, стараясь, чтобы замок не щёлкнул.
Пятьдесят семь тысяч двести гривен банку каждый месяц при зарплате в сорок четыре тысячи. То есть минус тринадцать тысяч двести ежемесячно. И это они мне говорили — «нищенка в тапках».
Я снова надела тапочки и ушла на кухню. Разобрала покупки. Гречку поставила в шкаф. Филе убрала в морозилку. Хлеб сразу разделила: половину — в пакет и тоже в морозильную камеру, чтобы не зачерствел. Молоко отправила на полку холодильника.
Шесть тысяч восемьсот гривен в месяц на жизнь. И ни одной гривны долга. Ни банкам, ни соседям, ни знакомым.
Я сидела с чашкой чая и машинально считала. Оксана делает маникюр за тысячу двести гривен примерно раз в три недели. Выходит около тысячи шестисот в месяц. Девятнадцать тысяч двести в год. За восемь лет — сто пятьдесят три тысячи шестьсот гривен только на ногти.
А позором подъезда, значит, была я.
Но я промолчала. Потому что чужие деньги — это чужая жизнь.
До поры.
В декабре Оксана уже перешагнула границу.
Началось всё с подъездного чата в мессенджере. Она создала его ещё два года назад и назвала: «Жильцы дома 14, подъезд 3». Обычно писала туда про уборку, домофон, мусор возле контейнера или перегоревшую лампочку на четвёртом этаже.
А в среду, девятого декабря, появилось новое сообщение. Я взяла телефон в девять утра и прочитала:
«Соседи, предлагаю обсудить один вопрос. У нас на третьем этаже живёт женщина, которая ежедневно ходит по подъезду в тапках и халате. Я понимаю, пенсия маленькая, возможностей мало, но всё-таки давайте соблюдать элементарные приличия».
