В своем заявлении он пытался доказать, будто завещание отца нужно признать недействительным: мол, Андрей Михайлович в тот момент находился под сильнейшим психологическим давлением, да еще и под воздействием лекарств, поэтому якобы не отдавал себе отчета в том, какие бумаги подписывает и к чему это приведет.
Только вся эта жалкая конструкция развалилась почти сразу. Юрист, которого для меня нашли и помогли оплатить давние друзья покойного свекра с завода, подготовился безупречно. Уже на первом предварительном заседании от доводов Дмитрия не осталось ничего. Мы принесли в суд полную медицинскую документацию Андрея Михайловича, заключения психиатров, оформленные именно в день подписания завещания — он сам тогда настоял на такой подстраховке. Кроме того, были письменные свидетельства соседей, председателя дачного кооператива и еще нескольких людей, которые постоянно с ним общались.
Все они говорили одно и то же: Андрей Михайлович до последнего дня оставался в ясном уме, прекрасно понимал, что делает, сына своего не видел годами, а меня с Матвеем считал самыми близкими людьми. Он открыто, не скрываясь, повторял, что оставит имущество нам, потому что хочет уберечь внука от бедности и чужой жестокости. Судья выслушал стороны, изучил документы — и иск Дмитрия был отклонен полностью. Без малейшего шанса снова поднять этот вопрос.
Но, как оказалось, точка в этой истории тогда еще не была поставлена. Судьба умеет возвращать долги. Иногда — с такой точностью, что становится даже страшно.
Через полгода мы с Матвеем окончательно перебрались в просторную трехкомнатную квартиру Андрея Михайловича, расположенную почти в самом центре города. Светлая, теплая, с высокими потолками — она казалась нам не просто жильем, а настоящей крепостью после всего пережитого. Из окна большой детской открывался вид на тихий зеленый парк. Матвей теперь с гордостью рассказывал ребятам во дворе, что эту комнату ему подарил его любимый дедушка Андрей.
Дачу мы тоже привели в порядок. Старый покосившийся забор заменили на крепкий новый, поставили кованые ворота, починили крышу, вычистили участок. А весной я сама посадила там яблони — именно такие, о каких когда-то мечтал Андрей Михайлович. Когда я втыкала лопату в мягкую землю, мне казалось, что он где-то рядом, молча улыбается и наконец-то спокоен.
Дмитрий же к тому времени оказался на самом дне. Он снимал крошечную комнатушку в общежитии на окраине, да и ту делил пополам с каким-то строителем, который постоянно уезжал на вахты. С прежнего места его выгнали с позором: судимость, проверки, разговоры за спиной — никто не захотел держать такого сотрудника. Теперь он перебивался случайными подработками: то таскал мешки на стройке, то разгружал фуры, то исчезал на несколько дней, а потом снова появлялся помятый и злой.
Однажды он подкараулил нас у детского сада. Я сразу узнала его, хотя выглядел он так, будто за эти месяцы постарел лет на десять. Осунувшееся лицо, красные глаза, грязноватая куртка с засаленными рукавами, тяжелый запах дешевого перегара. За спиной он прятал какую-то копеечную пластиковую машинку, видимо, решил изобразить заботливого отца.
— Наташ… — протянул он жалобно, стараясь поймать мой взгляд. — Ну прости ты меня, дурака. Я сам не понимал, что творю. Алина меня добила, все из меня вытянула, подставила, до статьи довела… Я же Матвею отец. Родная кровь. Давай по-человечески, без злобы. Мне жить негде, приставы уже последнюю технику описывают, из общаги выселяют за долги. Пусти меня хотя бы на дачу. Я в сторожке перекантуюсь, бесплатно охранять буду, крышу подлатаю, яблони полью… Мне правда идти некуда, Наташ…
Я смотрела на него прямо и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни боли, ни злости — только холодную пустоту. Передо мной стоял не тот человек, которого я когда-то любила, и даже не отец моего ребенка. Это был чужой, сломанный, опустившийся мужчина, который собственными руками разрушил все, что имел. Не судьба его наказала. Он сам выбрал жадность, предательство и эгоизм, а теперь пожинал их плоды.
Я плотнее застегнула куртку Матвея и чуть заслонила его собой.
— Нет, Дмитрий, — сказала я ровно. — На дачу ты не войдешь даже за калитку. И к Матвею больше не подходи. Он тебя не знает и знать не хочет. Ты вспомнил, что являешься отцом, только тогда, когда остался без денег, без крыши над головой и с долгами на шее. Пять лет назад ты выкинул нас из своей жизни, как ненужный мусор, забрав последние деньги. Теперь к тебе вернулось все, что ты тогда сделал. Только в несколько раз сильнее. Живи со своей свободой и со своим выбором. Прощай.
Я взяла Матвея за руку, мы сели в нашу чистую Toyota RAV4, оставшуюся от дедушки, и уехали домой — в нашу квартиру, к нашей спокойной жизни.
Андрей Михайлович теперь действительно мог не волноваться. Его внук был в безопасности. Его последняя воля исполнена до конца. А предателям и стервятникам в нашей жизни больше не осталось места.
