— Алина, нам с тобой нужно переговорить.
Имя прозвучало полностью — холодно, официально, будто его зачитывали не в обычном кабинете, а в каком-нибудь протоколе.
— Добрый день, Ирина Сергеевна. Садитесь, пожалуйста.
Свекровь опустилась на самый край стула. Пальто она не расстегнула, сумку поставила на колени, ладони в перчатках держала поверх застёжки. Вся её фигура говорила: она пришла ненадолго и не собирается тратить время на лишние любезности.
— Скажу сразу, — начала она ровным голосом. — Дмитрий в больнице, состояние у него непредсказуемое. Нужно заранее решить вопросы с имуществом. Я уже договорилась с нотариусом: следующий четверг, десять утра. Дмитрий подпишет дарственную.
— На вас? — тихо уточнила Алина.
— А на кого же ещё? Я его жена.
Алина не сразу ответила. Она медленно положила ручку на столешницу. В этот момент под окнами проехал тяжёлый грузовик, стекло мелко задребезжало, ручка дрогнула, покатилась и остановилась почти у самого края.
— Дмитрий Николаевич говорил мне другое, — произнесла она наконец. — Он хотел оставить квартиру Артёму.
В кабинете повисла пауза. Ирина Сергеевна без спешки сняла одну перчатку, затем вторую. Сложила их аккуратно, ровно, одну поверх другой, словно приводила в порядок не вещи, а сам разговор.
— Дмитрий сейчас не способен принимать такие решения, — сказала она. — Он под лекарствами. Путается в датах. Иногда не может сразу вспомнить, какой сейчас месяц. Пока он в таком состоянии, за семью отвечаю я.
— Он не путается, — возразила Алина. — Я разговариваю с ним почти каждый вечер. Он всё понимает и говорит вполне осознанно.
— Ты видишь его двадцать минут после работы, — голос свекрови не изменился ни на полтона. — А я прожила рядом с ним тридцать лет. Думаю, мне лучше знать, что происходит с моим мужем.
Слова падали точно и сухо, будто их отмеряли на аптечных весах. Ни одного лишнего вздоха, ни тени сомнения. Алина вдруг очень ясно поняла: настоящий контроль выглядит именно так. Не крики, не истерики, не хлопанье дверьми. Просто спокойный, гладкий тон, в котором заранее не оставлено места для чужого мнения.
— Ирина Сергеевна, — сказала она осторожно, — это должен решать Дмитрий Николаевич. Не вы и не я.
Свекровь поднялась со стула.
— В четверг к десяти. Улица Садовая, двенадцать. Я всё устроила. Тебе и Артёму лучше присутствовать.
Она вышла, даже не попрощавшись. После неё в кабинете ещё долго держался запах духов — густой, цветочный, с горьковатым шлейфом. Минут через двадцать Алина не выдержала, распахнула окно и впустила внутрь колкий воздух. Она стояла у подоконника и смотрела на крыши соседних домов, пока лицо не начало ныть от холода.
В тот вечер в больницу она не поехала. Вместо этого вернулась домой, к Артёму.
Он сидел на диване в их съёмной двухкомнатной квартире, держа ноутбук на коленях. Услышав, как открылась дверь, он резко захлопнул крышку — с таким виноватым видом, будто его застали не за работой, а за чем-то недозволенным.
— Привет, — сказал он. — Как отец?
— Твоя мать сегодня приходила ко мне в офис.
Артём тяжело выдохнул и потёр переносицу. Этот жест был у него от отца — такой же усталый, машинальный.
— Да, она звонила, — признался он. — Алин, может, не надо раздувать из этого скандал?
— Не надо? — она посмотрела на него пристально. — Она собирается оформить квартиру твоего отца на себя. Именно ту квартиру, которую он хотел оставить тебе.
— Папа сейчас в больнице, — Артём отвёл взгляд. — Сегодня он может думать одно, завтра — другое. Такое бывает.
Алина села напротив него. На журнальном столике стояла кружка с давно остывшим чаем. Использованный пакетик лежал рядом на салфетке, оставив на ней расплывшееся коричневое пятно. Их жильё было тесным и чужим: мебель не их, стены тонкие, запахи из соседских кухонь просачивались почти каждый вечер.
— Артём, ты помнишь, я говорила тебе про домовую книгу?
— Что-то такое помню, но смутно.
— Твоей матери там нет. Она зарегистрирована не в квартире Дмитрия Николаевича. Где-то в другом месте.
Он моргнул.
— В каком?
— Не знаю. Но точно не на Каштановой.
Артём почесал затылок, пытаясь вспомнить.
— Может, у бабушки Лидии? У маминой матери была однушка на улице Леси Украинки. Небольшая совсем.
— Была? — переспросила Алина.
— Бабушки уже давно нет. Лет десять, наверное. Мама говорила, что ту квартиру продала.
Алина выдержала паузу и посмотрела ему прямо в глаза.
— А если не продала?
Артём приоткрыл рот, но ничего не сказал. Потом закрыл его и уже тише произнёс:
— Алин, ты думаешь, что она…
— Я пока ничего не думаю, — перебила она мягко. — Мне нужно проверить.
В понедельник в обеденный перерыв Алина поехала в ЦНАП на Соборной.
Очередь почти не двигалась. В зале стояли пластиковые стулья, над окнами светилось электронное табло с номерами, пахло мокрыми куртками и жареной едой из бумажного пакета — женщина через два места ела что-то, не обращая внимания на окружающих. Алина сидела, крепко сжимая талончик, и всё время смотрела на часы.
Адрес бабушкиной квартиры она узнала от Артёма. Накануне он долго копался на антресолях и нашёл старую открытку с обратным адресом.
Улица Леси Украинки, четырнадцать, квартира девять.
Алина подала запрос на информационную справку из Государственного реестра вещных прав на недвижимое имущество. Девушка за стойкой — рыжая, с ярким маникюром — приняла заявление спокойно, без лишних вопросов.
— Три рабочих дня, — сказала она.
Три дня. А нотариус — уже в четверг.
Сегодня был понедельник. Значит, документ обещали выдать в четверг. Может быть, в среду вечером, если повезёт. Времени оставалось почти в обрез.
На улице ветер сразу швырнул ей в лицо мелкую холодную морось. Алина остановилась на минуту у выхода, глядя на мокрый тротуар, на людей под зонтами, на лужу возле бордюра, где дрожал серый кусок неба. В кармане куртки лежала квитанция из ЦНАПа — маленький белый листок с печатью и номером заявки.
А если документ не успеют подготовить? Если выдачу задержат хотя бы на день?
Она застегнула куртку до самого горла и быстрым шагом пошла обратно на работу, не оборачиваясь.
Во вторник она всё-таки заехала в больницу.
Дмитрий Николаевич выглядел заметно лучше. Щёки слегка порозовели, руки уже не дрожали так сильно. Он сидел возле окна и смотрел во двор, где санитар в синей куртке вёз тележку с коробками. На подоконнике лежало яблоко, которое Алина принесла в прошлый раз. Оно так и осталось нетронутым и уже немного сморщилось.
— Дмитрий Николаевич, можно кое-что спросить?
— Спрашивай, — он повернул к ней голову.
— Вы бывали в квартире на улице Леси Украинки? У Лидии Павловны?
Его взгляд сразу стал внимательнее.
— Бывал, конечно. Давно уже. Ещё когда Лидия Павловна была жива. Маленькая однокомнатная, но очень аккуратная. На окнах занавески с ромашками. Она любила ромашки.
— А потом что стало с этой квартирой?
— Ирина сказала, что продала. Деньги, вроде, пошли на ремонт нашей квартиры. Я тогда не лез в подробности. Решил, что это её дело.
Алина кивнула. За окном санитар скрылся за углом здания. По стеклу медленно полз маленький жук — упрямый, поздний, будто случайно задержавшийся перед холодами.
— А если она её не продала?
Дмитрий Николаевич долго смотрел на Алину, не мигая. Потом коротко хмыкнул, но без улыбки.
— Алинка, если ты что-то знаешь, говори как есть. Я выдержу.
— Пока я ничего не знаю наверняка, — ответила она. — Скоро будет ясно.
Он снова отвернулся к окну. Несколько секунд молчал.
— Тридцать лет рядом прожили, — произнёс он наконец глухо. — И если она всё это время…
Фразу он не закончил. Провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть с него невидимую усталость.
— Ладно, — сказал он после паузы. — Подождём.
Среда тянулась мучительно долго. Алина сидела в офисе, сверяла накладные, проверяла цифры, но каждые десять минут всё равно тянулась к телефону. Экран оставался пустым.
В обед она вышла на улицу, купила в киоске бутерброд и съела его на лавочке возле подъезда. Хлеб оказался сухим, сыр — без вкуса. Она жевала почти автоматически и думала только об одном: что, если справка ничего не покажет? Что, если квартира действительно давно продана? Тогда у неё не останется ни одного доказательства. Ни одного веского довода против Ирины Сергеевны.
Сообщение пришло без двадцати шесть: «Ваш документ готов к выдаче. Окно 7».
Алина схватила сумку и бросилась к выходу. Три квартала она почти бежала по мокрому тротуару: мимо продуктового магазина, мимо аптеки, через пешеходный переход, едва дождавшись зелёного сигнала. Уже на втором квартале дыхание сбилось, но останавливаться она не позволила себе.
ЦНАП закрывался в шесть. Она влетела внутрь за семь минут до окончания приёма — запыхавшаяся, с прилипшими к лицу влажными волосами.
За стойкой сидела та же рыжеволосая девушка. Она подняла глаза, узнала Алину и протянула конверт.
— Еле успели, — сказала она. — Хорошего вечера.
Алина вскрыла конверт прямо там, у стойки. Пальцы плохо слушались, бумага сминалась, край никак не хотел поддаваться.
Информационная справка из Государственного реестра вещных прав на недвижимое имущество.
Объект: квартира, улица Леси Украинки, 14, кв. 9.
Собственник: Ирина Сергеевна Селиванова.
Дата регистрации права: 2015 год.
Алина перечитала строки один раз. Потом второй. Потом третий. Текст не менялся.
Квартира не была продана. Она десять лет числилась за Ириной Сергеевной. Десять лет свекровь владела собственной однокомнатной квартирой и молчала об этом. Говорила всем, что у неё нет ничего своего. Убеждала мужа, что без его жилья она пропадёт.
У Алины задрожали руки. Но не от ярости. Скорее от странного облегчения. Будто она долго шла по мутной воде, не понимая, есть ли под ногами опора, и вдруг нащупала твёрдое дно.
Она аккуратно убрала справку в сумку — между блокнотом и косметичкой.
Вечером позвонил Артём.
— Мать подтвердила, — сказал он без предисловий. — Завтра в десять. Ты едешь?
— Еду.
— Алин, только без скандалов. Пожалуйста.
— Я буду спокойна.
Она отключила вызов, достала справку из сумки, разгладила её ладонью и разложила на кухонном столе.
