Официант положил на край стола кожаную папку, и я успела выхватить взглядом итоговую сумму ровно за секунду до того, как Андрей накрыл счёт ладонью. Три тысячи двести девяносто шесть гривен.
Цифры я отметила автоматически. Такая привычка появляется у людей, которые годами живут от зарплаты до зарплаты и заранее прикидывают, что можно купить сейчас, а что придётся отложить до следующего аванса. Креветки под соусом из манго, стейк из мраморной говядины средней прожарки, салат с рукколой и пармезаном, десерт с названием, которое я так и не смогла запомнить, два стакана свежего сока и бутылка минеральной воды, стоившая почти как два полноценных обеда в столовой возле моей работы.
Андрей делал заказ уверенно, будто цены в меню существовали не для него. Он почти не заглядывал в правую колонку, говорил официанту спокойно, с лёгкой небрежностью, и я тогда даже обрадовалась. Подумала: наконец-то рядом мужчина, который не считает каждую копейку на первом свидании и умеет красиво ухаживать.
Как же я ошиблась.
— Слушай, — произнёс Андрей, откинувшись на спинку стула. Пальцы его неторопливо забарабанили по обложке папки. — Давай сразу честно. Свою часть ты оплачиваешь сама.
В первые секунды мне показалось, что это шутка. Я даже рассмеялась — коротко, неловко, с той самой нервной интонацией, когда человек ещё надеется, что просто неправильно уловил смысл сказанного.
— В каком смысле? — переспросила я, всё ещё ожидая, что он сейчас улыбнётся и добавит: «Да ладно, не напрягайся, я же пригласил».
Но улыбки не последовало.
— Ну смотри, — Андрей подался вперёд, и я заметила на его лбу мелкие капли пота. — Мы оба взрослые, самостоятельные люди. Ты работаешь, я работаю. Почему я должен оплачивать твой ужин? Мы вместе сидели, разговаривали, ели. Ты съела ровно половину, я видел. Даже салат поделили пополам. Согласись, это же справедливо.
Я смотрела на него и пыталась понять, в какой именно момент вечер свернул куда-то не туда. Ещё несколько минут назад он увлечённо рассказывал о своём деле: занимается настройкой систем безопасности в офисных зданиях. Жалился, как трудно сейчас найти толковых монтажников. Хвастался тендером, который недавно удалось выиграть.
Я слушала внимательно, задавала уточняющие вопросы, даже открыла заметки в телефоне и кое-что записала — не потому, что охранные датчики и сигнализации внезапно стали для меня темой мечты. Просто мне хотелось показать: я рядом, я слышу, мне важно то, чем он живёт. А теперь этот же человек с абсолютно серьёзным выражением лица объяснял мне, что салат между нами был распределён строго поровну.
— Андрей, — медленно сказала я, чувствуя, как лицо начинает гореть, — ты сам пригласил меня в этот ресторан. Место тоже выбрал ты. Заказ делал ты. Ты даже не спросил, что я хочу. Просто повернулся к официанту и сказал: «Принесите нам то же самое». Я не собиралась брать ни креветки, ни стейк. Я бы выбрала суп и какое-нибудь обычное горячее. Ты мне даже меню толком открыть не дал.
— Но ты же ела, — с лёгким недоумением возразил он. — И креветки, и стейк. Я видел. Ты ещё сказала, что вкусно.
Да, я действительно сказала. Потому что меня с детства учили быть воспитанной. Потому что мне хотелось произвести хорошее впечатление. Потому что, когда тебе сорок два, за плечами шесть лет после развода, а дочь через год заканчивает школу, ты начинаешь думать: может, стоит быть мягче. Не цепляться к мелочам. Не спорить там, где можно промолчать. Принимать мужские знаки внимания с благодарностью.
Мама часто повторяла: «Ты слишком независимая, мужчины рядом с такими теряются». И я старалась. Кивала, улыбалась, не перебивала, не пыталась спорить. А сейчас выяснилось, что всё это время он будто вёл учёт каждого моего кусочка.
— И что дальше? — спросила я, отодвигая от себя тарелку. — Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас перевела тебе тысячу шестьсот сорок восемь гривен?
— Ну да, — Андрей пожал плечами так, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном. — Можешь на карту. Или наличными, если есть.
Я открыла сумку. Унижение накрыло резко, как ледяная вода из душа, когда не проверил, в какую сторону повернут кран. Достала кошелёк, пересчитала купюры. Тысяча двести восемьдесят гривен.
В банковском приложении на основной карте оставалось четыреста с небольшим. Там же была кредитная карта, которой я почти никогда не пользовалась, но держала на всякий случай.
— Наличными у меня столько нет, — произнесла я, не поднимая глаз. — Переведу.
— Отлично, — легко согласился он, будто в этой ситуации не было ни капли неловкости. — Телефон у меня при себе.
Он продиктовал номер карты. Я открыла приложение, выбрала кредитку, ввела цифры, затем сумму. Палец замер над кнопкой подтверждения. В голове стучала одна мысль: если я сейчас нажму, то как будто соглашусь, что со мной можно так поступать. Что вечер, который должен был быть свиданием, превращается в расчётную операцию, где моё присутствие оценили ровно в половину ресторанного чека. Тысяча шестьсот сорок восемь гривен — цена моей пятницы, которую я могла спокойно провести дома с дочерью, досматривая третий сезон нашего любимого сериала.
Я нажала «Перевести».
Деньги списались сразу. Телефон пискнул уведомлением. Андрей проверил свой экран и удовлетворённо кивнул.
— Вот и прекрасно, — сказал он, подзывая официанта. — Сейчас рассчитаемся и, если хочешь, прогуляемся. Погода отличная.
Я молча наблюдала, как он передаёт официанту свою карту, как терминал печатает чек, как Андрей забирает экземпляр, аккуратно складывает его и убирает во внутренний карман пиджака.
Из ресторана мы вышли почти одновременно. Вечерний воздух пах бензином, пылью и раскалённым асфальтом — обычный июньский запах большого центра после жаркого дня. Я остановилась у входа и поправила ремешок сумки на плече.
— Андрей, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — ты вообще понимаешь, что сейчас сделал?
— А что я сделал? — он посмотрел на меня с искренним любопытством. — Предложил честный вариант расчёта. Ты сама рассказывала, что работаешь руководителем отдела продаж в торговой компании, что ты независимая, что бывший муж тебя не содержал и ты всего добивалась сама. Я решил, тебе как раз понравится такой подход. Без этих старомодных условностей.
— Я не говорила, что равноправие должно доходить до абсурда. Я сказала, что сама плачу ипотеку. Это не одно и то же.
— Ладно, но ты же взрослый человек. Ты зарабатываешь. С какой стати я обязан платить за тебя?
Я хотела возразить, но слова будто застряли где-то в горле. Передо мной стоял высокий мужчина в хорошем костюме, с дорогими часами на руке, и я никак не могла совместить в голове две картинки. В одной он сидит за столом и широким жестом зовёт официанта: «Принесите нам, пожалуйста, сет морепродуктов, ещё стейк, да, именно тот, и десерт выберите на своё усмотрение». В другой — этот же человек доказывает мне, что салат был съеден нами в равных долях.
Когда один образ успел смениться другим? Или никакой смены не было, и это просто всё время пряталось под красивой оболочкой?
— Понимаешь, — наконец сказала я, — дело не в самих деньгах. Я могу заплатить эту сумму. Я уже её заплатила. Проблема в том, как всё было сделано. Ты пригласил меня. Ты выбрал ресторан. Ты заказывал еду. Если бы ты заранее сказал: «Давай каждый платит за себя», я бы взяла совсем другое. То, что спокойно укладывается в мой бюджет. Ты понимаешь разницу?
— А у тебя проблемы с деньгами? — Андрей слегка прищурился. — Извини, я не знал. Надо было сказать. Ты же молчала.
— У меня нет проблем с деньгами, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается уже не стыд, а злость. — У меня проблема с тем, что меня просто поставили перед фактом. Ты распорядился моими деньгами без моего согласия. Ты сам решил, что я готова отдать тысячу шестьсот сорок восемь гривен за ужин. Ты хоть раз спросил, хочу ли я платить за это такие деньги?
