Желательно, конечно, приличного, при деньгах и с собственной жилплощадью. И не забудь про компенсацию Максиму за душевные страдания. Ты ведь выставила его в ужасно унизительном свете, он теперь, можно сказать, морально покалечен!
На лестничной площадке повисла плотная, почти осязаемая пауза. Анна очень медленно, будто каждое движение давалось ей отдельно, сняла цепочку с двери. Потом вышла за порог и приблизилась к Светлане Викторовне настолько близко, что та невольно прижалась спиной к стене.
— Послушайте меня внимательно, Светлана Викторовна, — произнесла Анна негромко, но в её голосе было что-то такое, от чего слова звучали жёстче крика. — Ваш сыночек не пострадавший и не травмированный. Он просто дурак. А вы всё это время были его главным идейным руководителем. Пять лет вы тянули из меня силы, как голодная пиявка, решив, что перед вами бессловесная тряпка. А я, знаете ли, всего лишь не хотела тратить энергию на то, чтобы каждый раз ставить вас на место. Вас так интересовал мой доход? Так вот, он значительно выше, чем у вашего домашнего гладиатора. И квартира моя. И жизнь моя. И развод тоже мой. А вы вместе со своим сияющим жезлом можете отправляться куда подальше. И Максиму передайте: пусть ищет себе ту, которая оценит его писательский дар. Я — не оценила.
Анна повернулась, вернулась в квартиру и хлопнула дверью так резко, что где-то над косяком осыпалась старая штукатурка.
Эпилог.
Развод оформили неожиданно быстро. Юрист Максима, едва ознакомившись с распечатками переписки, подавился кофе и после короткой паузы настоятельно рекомендовал подзащитному «не геройствовать и сдаться без боя». Судья, изучая материалы, несколько раз прикрывал рот ладонью, а когда зачитывал решение, старательно не смотрел на Максима: видимо, опасался, что не удержит уголки губ.
Светлана Викторовна ещё около месяца пыталась донимать Анну звонками и обвинениями в духе: «Ты развалила нашу семью!» В итоге Анна отправила ей фотографию, на которой распечатка переписки догорала в металлической миске. Подпись была короткой: «Пылает почти как жезл. Больше не звоните».
Теперь Анна жила одна. Иногда вечером она наливала себе бокал красного вина, устраивалась на подоконнике и смотрела, как в доме напротив одно за другим загораются окна. И улыбалась. Не злорадно — спокойно, с огромным облегчением.
Тот самый «жезл любви» выжег из её жизни не только изменившего мужа, но и весь залежавшийся мусор: чужие претензии, ложь, терпение через силу, унизительные компромиссы. Он оказался не просто нелепым символом мужской самоуверенности, а самым действенным очищающим средством, которое когда-либо появлялось в её судьбе.
И за это, как ни странно, Анне даже хотелось сказать спасибо. Ну или хотя бы молча поднять бокал.
За все горящие жезлы, которые вовремя показывают, по какой дороге идти не надо. И за ту холодную, прозрачную ясность, что приходит после громкого, беспощадного и спасительного смеха.
