без детских просьб, без вечного «мам, а можно», без необходимости всё время оглядываться на часы. Просто пройтись куда глаза глядят. В субботу не вскакивать по будильнику, а проваляться в постели хотя бы до одиннадцати. Может быть, наконец увидеться с Ириной, с которой они не встречались с самого января.
И вот — «мама приедет, тебе же проще будет».
Марина перевернулась на бок, крепко сомкнула веки. Завтра, решила она, они поговорят. Нормально. Без слёз, без обвинений, без срыва. Она всё объяснит.
Но разговора спокойного не вышло.
Марина не повышала голос — наоборот, говорила подчеркнуто тихо, почти бесцветно, стараясь удержать каждое слово. И, кажется, именно это ровное, сдержанное звучание испугало Никиту сильнее, чем любой крик.
— Никита, пусть она побудет один день. Приедет, увидит внуков, переночует и вернётся домой. Этого вполне хватит.
— Марина, ты вообще понимаешь, что говоришь? Один день? Она ведь из другого города едет.
— Я прекрасно понимаю, что говорю. И очень прошу, чтобы ты тоже меня услышал.
— Да что такого страшного произойдёт? Поживёт неделю. Ну две. Мама уже немолодая, она детей обожает…
— Я не спорю, что она любит внуков. Я прошу тебя только об одном конкретном.
— Марина, ну это же несерьёзно.
Вот оно.
Несерьёзно.
Она смотрела на мужа и думала: перед ней сидит человек, с которым они прожили девять лет, и он сейчас спокойно сообщает ей, что всё это несерьёзно. Её усталость — пустяк. Её ожидание этих нескольких дней — ерунда. Её право на тишину — каприз.
— Ладно, — произнесла она и поднялась из-за стола.
Никита, похоже, решил, что спор исчерпан. Уже потянулся к телефону.
— Тогда слушай внимательно, — сказала Марина из прихожей. — Если твоя мама останется у нас, я уеду.
Он даже не повернулся сразу. Только усмехнулся ей вслед той самой мягко-снисходительной улыбкой, от которой у неё болезненно стянуло где-то под рёбрами.
Тамара Сергеевна появилась на следующий день: с двумя тяжёлыми сумками, пирогами, завернутыми в фольгу, и таким видом, будто после долгой дороги наконец вернулась в собственный дом.
— Мариночка! — протянула она уже у порога, и это «Мариночка» прозвучало так тепло, словно они были самыми близкими подругами.
Марина заставила себя улыбнуться. Забрала одну сумку. Провела свекровь на кухню.
Дети и правда обрадовались — тут Никита оказался прав. Дмитрий сразу повис у бабушки на шее, Анна потребовала пирог немедленно, и первые минут двадцать всё даже напоминало обычную семейную идиллию.
А потом Тамара Сергеевна начала осматриваться.
— Никита, подоконник бы тебе подкрасить, совсем облупился. Мариночка, а полы вы давно мыли? Вот здесь прямо заметно. И шторы… нет, шторы ничего, только пожелтели немного.
Марина молча налила себе чай. Никита никак не отреагировал. Он вообще никогда не реагировал на такие замечания.
Вечером она подошла к нему и, понизив голос, чтобы свекровь не услышала, сказала:
— Никита, я тебя прошу. Скажи ей, что завтра она возвращается домой.
— Марина, она только приехала.
— Я знаю. И всё равно прошу.
— Я не могу такое сказать маме. Она обидится.
— А меня, значит, обижать можно?
Он долго смотрел на неё, будто подбирал ответ. Потом передумал и ушёл в комнату.
Тамара Сергеевна, как все люди, тонко чувствующие чужое напряжение, что-то уловила. За завтраком она держалась чуть тише, выбирала слова осторожнее. Но потом Дмитрий пролил молоко, Марина тяжело вздохнула — и этого оказалось достаточно.
— Нервная ты какая-то стала, Мариночка, — заметила свекровь. — Нехорошо это. Дети ведь всё чувствуют.
— Тамара Сергеевна…
— Нет уж, я скажу прямо. Сын мне рассказывал, что ты на него давишь. Я терпела, молчала, но раз уж пошёл такой разговор…
— Никита рассказывал? — Марина перевела взгляд на мужа.
Он уткнулся в чашку.
— Ну не то чтобы рассказывал, — тут же поправилась Тамара Сергеевна. — Просто говорил, что устал. Работает, старается, а дома ему покоя нет.
Внутри у Марины что-то оборвалось. Не громко, не с треском, а почти беззвучно — как тонкая нитка, которую слишком долго тянули.
— Понятно, — сказала она.
Она спокойно убрала со стола. Вымыла чашки и тарелки. Потом прошла в спальню и достала с верхней полки чемодан.
Никита появился минут через двадцать.
— Марина, ну ты чего. Мама пожилой человек, сказала не подумав.
— Никита, я это слышу восемь лет.
— И что теперь?
— Ничего. Я уезжаю.
— Куда ты собралась?
— К маме. В село.
Он замолчал.
— На сколько?
— На столько, сколько будет нужно.
Никита смотрел то на чемодан, то на аккуратно сложенную стопку вещей, то на неё саму — прямую, собранную, без слёз, без дрожи в голосе, без привычной попытки сгладить острые углы.
— Ты серьёзно?
— Совершенно.
Он хотел ещё что-то сказать — Марина увидела это по тому, как дрогнули его губы. Но так ничего и не сказал.
