— Пока к этому не добавились новые обязательства и сделки, — пояснил он.
Алина подняла на него глаза.
— Вы о том, что они могут успеть что-то переоформить, продать или заложить?
— Я говорю о разных вариантах, — спокойно ответил Роман. — В таких ситуациях лучше не тянуть.
Обратно она ехала почти молча и всю дорогу прокручивала его слова. Домой — то есть к маме, потому что именно мамина квартира теперь стала для неё убежищем. Она думала о своей прежней квартире, где они с Дмитрием прожили восемь лет. Вспоминала, как они вместе выбирали район, спорили из-за планировки, радовались первому ремонту. Как в первую зиму Дмитрий сам заклеивал щель под батареей, потому что из-под подоконника тянуло ледяным воздухом, а мастер всё обещал прийти и не приходил. Как они красили гостиную, поссорились из-за оттенка краски, а потом, уже уставшие и перемазанные, хохотали над тем, что чуть не устроили войну из-за цвета стены.
Всё это было настоящим. Их жизнь не была выдумкой.
Просто в какой-то момент на другой чаше весов оказалось что-то более тяжёлое. А та чаша, где была она, вдруг стала почти невесомой.
Дмитрий появился у мамы на третий день.
Алина сидела в комнате и услышала звонок, потом шаги матери в коридоре, скрип открывающейся двери. Его голос прозвучал непривычно тихо, сдержанно, будто он сам не был уверен, имеет ли право говорить громче. Мама ответила ему вполголоса. Затем Дмитрий попросил позвать Алину.
Она вышла.
Он стоял в прихожей, держа в руке ключи. Куртку, видно, снял сразу. За эти три дня он то ли действительно осунулся, то ли просто выглядел растерянным, сбитым с опоры. Он смотрел на неё иначе, чем в последние месяцы: без раздражения, без привычного превосходства, без усталого «опять ты начинаешь». Просто смотрел. И от этого взгляда ей стало больно — не обидно, не зло, а именно больно по-настоящему.
— Поговорим? — спросил он.
— Да.
Мама, сделав вид, что ничего не замечает, ушла на кухню и тут же принялась нарочито громко переставлять кастрюли.
Они прошли в гостиную и сели. Несколько минут никто не произносил ни слова.
— Я не верил, что ты правда уйдёшь, — наконец сказал Дмитрий.
— Знаю. Ты давно перестал всерьёз думать о том, как я могу поступить.
Он опустил взгляд.
— Алина, я… — начал он, но фраза оборвалась.
— Ответь мне только на одно, — сказала она ровным голосом. — Когда утром протягивал мне тот счёт, ты понимал, что делаешь?
Он долго молчал.
— Понимал, — произнёс наконец.
— И что?
— Думал, ты разозлишься. Потом остынешь. Как обычно.
Вот оно.
«Как обычно». Она сердилась, потом отходила. Он принимал решение, а она со временем смирялась. Таков был их молчаливый договор. Только Алина вдруг поняла, что когда-то поставила под ним подпись, даже не заметив этого.
— Так больше не будет, — тихо сказала она.
Дмитрий посмотрел сначала на неё, потом на ключи в своей ладони, потом снова поднял глаза.
— Ты уже подала документы на развод?
— Да. И наняла адвоката.
— Это ведь ещё можно остановить.
— Можно, — согласилась Алина. — Только я пока не уверена, что хочу останавливать.
Тишина стала длинной и тяжёлой. За стеной мама перестала греметь посудой. Дождь за окном уже закончился, и комната наполнилась более светлым, мягким воздухом.
— Оксана съезжает, — вдруг сказал Дмитрий.
Алина молча посмотрела на него.
— Я с ней поговорил. Сказал, что она должна искать себе жильё. Деньги на первый месяц аренды я найду сам, но она уйдёт. — Он говорил короткими фразами, будто каждую приходилось вытаскивать из себя силой. — Я понял, Алина. Понял, что происходило. Просто раньше не хотел этого видеть.
— Почему понял только сейчас?
— Потому что ты ушла.
Она не сразу ответила.
Значит, именно так всё устроено. Ей пришлось собрать вещи, уехать к матери, поставить между ними настоящую дистанцию, чтобы он наконец заметил очевидное. Чтобы восемь лет их брака оказались для него важнее привычки всегда прикрывать сестру и уступать ей. Почему нельзя было увидеть это раньше — Алина не знала. Возможно, и Дмитрий не знал тоже.
— Дмитрий, — произнесла она спустя время, — я не смогу просто взять и вернуться, будто ничего не случилось.
— Я понимаю.
— Нам нужно разговаривать. По-настоящему. Не так, как в последний год. Мне важно знать, что ты меня слышишь. Не успокаиваешь для вида, не отмахиваешься, не ждёшь, когда я замолчу, а действительно слышишь.
— Сейчас я слышу.
— Сейчас — да. Но я не знаю, что будет потом, если я вернусь.
Он кивнул, поднялся и подошёл к окну. Некоторое время стоял спиной к ней, глядя на мокрую улицу.
— Я могу приехать завтра? — спросил он. — Не уговаривать. Просто поговорить ещё раз.
Алина смотрела на его плечи, на знакомую линию спины, на то, как он перебирает ключи в руке тем самым движением, которое она видела тысячи раз.
— Можешь, — ответила она наконец.
Дмитрий ушёл.
Алина осталась сидеть в маминой гостиной. Тишина вокруг была странной: не пустой и не мёртвой, а будто наполненной чем-то ещё не названным. Это пока не было надеждой. Но и окончательным концом тоже не было.
Из кухни осторожно выглянула мама.
— Ужинать будешь?
Алина подняла на неё глаза.
— Буду.
И это короткое слово вдруг прозвучало почти как ответ на вопрос, который она пока не решалась произнести вслух.
