Алексей словно отступал на шаг — не сердился открыто, не повышал голос, но смотрел так, будто Марина внезапно совершила нечто непостижимое. В его взгляде появлялось растерянное недоумение, от которого ей становилось ещё тяжелее.
Поэтому Марина старалась тему свекрови не поднимать.
До определённого момента.
Мысль пожить отдельно возникла у неё не как план, а как последняя возможность вдохнуть. Она долго носила её в себе, рассматривала с разных сторон, заранее представляла разговор с Алексеем и понимала: лёгким он не будет. Муж в целом не боялся перемен, пока они не задевали привычный порядок. А этот порядок за год успел укорениться прочно: кастрюля борща от Татьяны Михайловны в холодильнике, её утренние наставления, её негромкое, но уверенное управление всем, что происходило в их общей жизни.
Неожиданная помощь пришла оттуда, откуда Марина меньше всего её ждала.
В первых числах мая позвонила её мама и сообщила, что собирается на всё лето уехать на дачу. Надолго — почти до конца августа. Квартира останется пустой, и если Марина с Алексеем хотят, могут пожить там. Просто присмотреть за жильём, чтобы оно не простаивало без людей.
Марина согласилась сразу, даже не сделав вид, что ей нужно подумать. Голос у неё так изменился, что мама потом с улыбкой заметила: ещё никогда не слышала, чтобы дочь с таким восторгом принимала предложение поливать комнатные цветы.
Алексей новость встретил без радости, но и без ссоры. Только пожал плечами: лето — это ведь ненадолго, не навсегда. Татьяна Михайловна ничего не сказала. И это молчание прозвучало выразительнее любых слов, потому что её молчание никогда не означало одобрения.
В конце мая они перебрались в мамину квартиру. Марина разложила вещи, расставила всё так, как ей было удобно, приготовила ужин и впервые за много месяцев ощутила, что может дышать свободно. Не украдкой, не вполсилы, а глубоко, как когда-то раньше.
Это чувство продержалось три дня.
На четвёртый позвонила Татьяна Михайловна. Сказала, что хочет заехать — проведать их, посмотреть, как они устроились.
Она появилась с хозяйственной сумкой. Внутри оказались банка домашнего варенья, несколько ростков для подоконника и твёрдая уверенность, что без её участия молодые непременно что-нибудь сделают не так. Марину она оглядела примерно так, как осматривают чужое жильё перед арендой: придирчиво, внимательно, оценивая, стоит ли оно своих денег.
— Отсюда тянет, — произнесла Татьяна Михайловна, остановившись возле окна. — Надо будет заклеить.
— Это мамино окно, — спокойно ответила Марина. — Мама не жаловалась.
— Твоей мамы сейчас нет. А живёте здесь вы. Я Алексею скажу, он разберётся.
Марина промолчала.
После этого визиты стали привычным делом. Сначала Татьяна Михайловна приезжала раз в неделю, и Марина уговаривала себя, что это ещё можно выдержать. Потом она стала появляться чаще. Приходила и занималась тем, что у неё получалось особенно хорошо: замечала, что необходимо поправить, передвинуть, заменить или улучшить. В чужой квартире это выглядело особенно неуместно. Она переставляла вещи Марининой мамы, рассуждала, как правильно хранить посуду, открывала шкафчики с видом человека, который имеет на это полное право.
Однажды она сняла со стены картину — маленькую, недорогую, но очень любимую мамой Маринину картину — и заявила, что на этом месте куда лучше смотрелось бы зеркало.
— В прихожей темно, — объяснила она. — Зеркало хоть свет отражало бы.
— Маме нравится эта картина, — ровно сказала Марина.
— Мама на даче.
Эта фраза — «мама на даче» — вскоре стала для Татьяны Михайловны почти универсальным оправданием. Будто отсутствие хозяйки автоматически давало разрешение трогать, менять и решать за неё. Раз мамы нет рядом, значит, можно.
Алексей будто бы всё видел и одновременно ничего не замечал. Он любил мать, любил жену, и эти два чувства, столкнувшись, делали его беспомощно слепым. Когда Марина пробовала поговорить — аккуратно, без упрёков, подбирая слова, — он слушал, кивал, а потом неизменно произносил:
— Она же не нарочно. Просто привыкла.
И в его глазах снова появлялось то самое детское недоумение, которое Марина уже научилась узнавать с первого взгляда.
В какой-то момент она перестала объяснять.
Вместо этого начала думать наперёд. Лето закончится. Наступит август. Мама вернётся с дачи, и им придётся снова собирать вещи и возвращаться к Татьяне Михайловне. Или не возвращаться.
Ипотека. Само это слово Алексей терпеть не мог. Он считал её кабалой, ненужной обузой, бессмысленной выплатой банку, если у семьи и так есть крыша над головой. Жильё ведь есть у мамы. У мамы, по его мнению, всегда найдётся место.
Вот именно это и было главным.
День, после которого всё изменилось, ничем особенным не выделялся. Обычный июльский вторник. В тот день стояла жара.
