Платёж получался почти восемь тысяч четыреста гривен в месяц. Для меня это были не просто деньги — это была больше чем половина зарплаты в ателье.
Договор я подписывала пальцами, от которых всё ещё тянуло дрожжевым тестом и швейными нитками.
А потом нашлось помещение. Татьяна не преувеличивала: старая столовая на первом этаже жилого дома, на улице Леси Украинки. На полу — кафель, за перегородкой — кухня, два больших окна смотрели прямо на улицу. Внутри пахло влажной штукатуркой, застарелой известкой и чем-то давно закрытым. Но напротив был небольшой сквер, и дневной свет ложился так мягко, что даже облупившиеся стены казались почти уютными.
— Здесь поставим стойку, — Татьяна ткнула пальцем в дальний угол. — Сюда войдут четыре столика. Вот тут будет витрина с пирогами и булочками. А здесь… — она повернулась ко мне и улыбнулась, — здесь ты однажды встанешь и поймёшь, что всё это было не напрасно.
Я ничего не ответила. До «понять» было ещё далеко. Пока надо было просто пахать.
Апрель, май, июнь слились в один бесконечный ремонт.
К девяти утра я приходила в ателье. До шести сидела за машинкой. Потом неслась домой, ставила ужин, проверяла, чтобы всё было на столе. Дмитрий появлялся около семи, молча ел и включал телевизор. Я убирала тарелки, мыла кастрюли, садилась с Никитой за уроки, потом читала Ульяне перед сном. И ровно в девять говорила:
— Я к Татьяне Михайловне. Буду к одиннадцати.
— Угу, — бросал Дмитрий, не отрываясь от экрана.
Ни «зачем», ни «куда опять», ни «что вы там делаете». Только это равнодушное «угу». Семь лет оно выводило меня из себя. А теперь внезапно стало моим прикрытием.
В бывшей столовой я до полуночи возилась со стенами. Чаще всего одна. Татьяна приезжала по субботам и воскресеньям: занималась бумагами, разрешениями, поставщиками, договорами. На мне оставалась вся тяжёлая работа. Валик, кисти, шпатель, ведра, тряпки. После целого дня в ателье пальцы ныли так, будто их зажали в тиски, и всё равно я красила.
Постепенно стены стали мягкого песочного оттенка. Потолок мы выбелили до чистоты. Пол решили не менять: старая плитка оказалась крепкой, её только пришлось отмывать почти до блеска.
В июне завезли оборудование. Плита была не новая, зато рабочая. Холодильник — большой, промышленный. Посудомойку Татьяна отыскала по объявлению за двенадцать тысяч гривен вместо сорока. Я стояла посреди кухни, проводила ладонью по холодной нержавейке и не могла отвести взгляд.
Моя плита. Моя кухня.
Не та домашняя, где мне годами говорили: «Вари борщ и не лезь». Совсем другая.
В тот день я вернулась позже, чем обычно. Уже почти половина двенадцатого. Дмитрий сидел на кухне. Это сразу насторожило: в такое время он обычно давно лежал перед телевизором в комнате.
— Где ты была?
Голос был непривычный. Не ленивое безразличие, а требование ответа.
— У Татьяны Михайловны. Мы ей шторы…
— Какие ещё шторы до ночи?
Я застыла в прихожей, всё ещё в куртке. От ткани резко пахло краской. Перчатки, заляпанные белыми пятнами, я даже снять не успела. Дмитрий опустил взгляд на мои руки.
— Это что такое?
— Краска. Помогала ей стены докрасить.
Он несколько секунд молчал. Потом поднялся, подошёл ко мне ближе и demonstrативно понюхал рукав куртки. Запах был едкий, химический, его невозможно было спутать.
— Врёшь, — сказал он. Не зло. Скорее с удивлением, будто до этой минуты даже не думал, что я вообще умею обманывать.
— Не вру. У неё ремонт.
Дмитрий ещё постоял рядом, потом раздражённо махнул рукой.
— Ладно. Между прочим, ужин был холодный. Сам разогревал.
— На микроволновке кнопка справа, — ответила я.
Он открыл рот, будто собирался сказать что-то резкое, но передумал. Сжал губы, развернулся и ушёл в комнату.
Я осталась в коридоре и слушала, как за стеной снова оживает телевизор. Сердце билось часто-часто. Но не от страха. А от странного, почти пугающего чувства: впервые за семь лет я не попросила прощения за то, что ужин оказался недостаточно горячим.
Июль. До открытия оставалось три месяца.
Я сидела в ателье и прострачивала юбку для клиентки, когда в кармане дрогнул телефон. Сообщение от Татьяны: «Госпродпотребслужба — готово! Пожарные — готово! Остались вывеска и меню!»
Меню.
Я мучила его почти месяц. Переписывала, переставляла, вычеркивала, снова добавляла. В итоге получилось двадцать два блюда: супы, горячее, выпечка, десерты. Каждое я проверила по три раза, каждую порцию просчитала до грамма.
Первой строкой стоял борщ.
Не потому, что Дмитрий когда-то бросил мне: «Готовь борщ». А потому, что мой борщ — это не кастрюля на скорую руку. Это четыре часа у плиты. Свёкла, запечённая отдельно. Бульон на мозговой косточке. Никакой томатной пасты. За семнадцать лет я, наверное, варила его сотни раз. Но ни разу — для себя.
Вывеску Татьяна заказала у знакомого дизайнера. Макет прислали на телефон: глубокий тёмно-зелёный фон и белые буквы — «Анастасино». Я смотрела на экран и долго не могла проглотить чай.
Моё имя. Не в документах, не в школьном дневнике детей, не в чьём-то списке заказов.
На вывеске.
На стене дома.
В тот вечер Дмитрий был почти благодушен. Вернулся с тремя розами в целлофане и небрежно кинул их на стол.
— Держи. Премию дали.
Я поставила цветы в вазу. Он ел котлеты, запивал компотом, потом откинулся на спинку стула и посмотрел на меня прищурившись.
— Анастасия, ты в последнее время какая-то нервная. Всё куда-то бегаешь, уставшая ходишь. Села бы уже спокойно, отдохнула.
На мгновение — всего на одну короткую, глупую секунду — мне показалось: может, он всё-таки замечает? Может, ему не совсем всё равно? Может, если я сейчас скажу: «Дмитрий, я открываю кафе», — он услышит?
— Просто устаю в ателье, — сказала я. — Заказов много.
— Так я тебе давно говорил: бросай своё ателье. Моей зарплаты хватает. Сидела бы дома.
И всё. Мгновение исчезло.
Он не интересовался, чего хочу я. Он всегда сообщал, как должно быть удобно ему. Семь лет подряд. День за днём. В его мире всё было предельно просто: мужчина зарабатывает, женщина варит, моет и молчит. И менять эту схему он не собирался.
Я убрала со стола, вымыла посуду и поехала в кафе — красить оконные рамы.
Через два дня Никита заглянул ко мне в комнату. Четырнадцать лет, вытянулся за лето, весь какой-то угловатый, с длинной чёлкой, падающей на глаза. Он остановился в дверях и нервно теребил край футболки.
— Мам.
— Что, Никит?
— Я видел у тебя в телефоне. Ты экран не заблокировала. Там фотографии какого-то помещения. И меню. «Анастасино».
Я замерла. Сын смотрел серьёзно, без привычной подростковой насмешки.
— Это что? — спросил он.
Я могла бы придумать очередную ложь. Сказать про Татьяну, про чужой проект, про помощь знакомым. Но это был Никита. Мой сын. Он и так за свои четырнадцать лет видел слишком много: как отец обрывает меня при гостях, как я замолкаю на полуслове, как ухожу на кухню вместо того, чтобы ответить.
— Это кафе, — сказала я тихо. — Моё. Я его открываю. Папа пока не знает.
Никита долго молчал. Потом подошёл и сел рядом со мной.
— А борщ там будет? Тот самый, который ты варишь?
— Первым в меню.
Он кивнул, поднялся и уже у двери обернулся:
— Я никому не скажу.
