И Артём, конечно, «разобрался». Только не с отцом — со мной.
— Зачем ты его провоцируешь? — говорил он тогда, стоя посреди кухни и глядя куда-то мимо меня. — Ему скоро семьдесят. Ну потерпи немного. Ради меня.
Ради него я и молчала. Потому что любила. Потому что мне казалось: нельзя ставить мужа перед выбором между женой и отцом. Потому что я всё ещё верила — однажды Артём сам найдёт в себе силы и скажет Дмитрию Сергеевичу хоть одно твёрдое слово. Без моих просьб. Без моих слёз. Сам.
Не нашёл.
После того случая я больше не спорила. Ни разу.
До сегодняшнего вечера.
Мужчины вернулись с балкона после перекура, и вместе с ними в комнату втянулся тяжёлый запах сигарет, перемешанный с сырым мартовским холодом. Балконную дверь почему-то не закрыли до конца, из щели тянуло по полу, и прохлада неприятно касалась ног под юбкой.
Кто-то сделал музыку громче. Из колонки полились старые песни — такие, какие Дмитрий Сергеевич мог слушать часами и при этом уверять всех, что «тогда пели по-настоящему». Ретро-эстраду он обожал почти так же, как собственные рассказы о заводе.
За столом стало совсем тесно. Свекровь принесла горячее: курицу с картошкой, запечённую в духовке до золотистой корочки. На мясе блестел жир, пахло чесноком, специями и розмарином. Я с утра помогала ей готовить: начистила три килограмма картошки, замариновала курицу, расставляла тарелки. Из дома привезла два салата — оливье и селёдку под шубой. Свекровь взяла контейнеры молча, выложила всё в салатницы и поставила на стол. Ни спасибо, ни «не надо было».
Вторую речь Дмитрий Сергеевич решил произносить стоя. В правой руке — рюмка, левой он упёрся в скатерть, будто собирался не тост говорить, а доклад зачитывать.
— Вот что я вам скажу, — начал он, обводя гостей тяжёлым взглядом. — Семьдесят лет прожил. Разного насмотрелся. И понял главное: мужчина обязан зарабатывать. Я на заводе тридцать два года отработал. Начальником цеха был. В смену сто пятьдесят человек. Людей держал, семью кормил. И сыновья у меня такими выросли. Рабочие. Надёжные.
Он коротко кивнул в сторону Артёма.
Артём на мгновение расправил плечи, будто это похвала действительно должна была сделать его выше. Но почти сразу снова съёжился.
Потом Дмитрий Сергеевич посмотрел на племянника Станислава. Следом — на зятя Алексея.
И только после этого повернулся ко мне.
— А ты вот скажи, Марина, — моё имя он произнёс нарочито медленно, растянув каждый слог, словно пробовал его на вкус и остался недоволен. — Ты у нас чем вообще занимаешься? Работаешь или так?
За столом стало тише. Не совсем — кто-то на дальнем конце ещё жевал, где-то звякнула вилка о тарелку. Но все, кто сидел рядом, разом замолчали.
Я почувствовала, как Артём напрягся. Его бедро плотнее прижалось к моему. Не специально — просто он весь сжался, как человек, который заранее знает, что сейчас будет неприятно, но вмешиваться не собирается.
— Работаю, — ответила я спокойно. — В коммерческой сфере.
— В коммерческой сфере! — Дмитрий Сергеевич громко фыркнул, чтобы услышали все. — Это как понимать? Продавщица, что ли?
Кто-то тихо прыснул. Тётя Нина. Я даже не повернула головы, но этот смешок узнала сразу: тонкий, прикрытый ладонью, почти такой же, как полтора года назад.
— Нет, — сказала я. — Не продавщица.
— Ну а кто тогда? Менеджер какой-нибудь? Бумажки с места на место перекладываешь?
За его спиной висели круглые часы с маятником. Маятник равномерно раскачивался: тик-так, тик-так. В горле у меня уже стоял ответ. Короткий. Точный. Такой, после которого за столом стало бы совсем тихо.
Но я его не произнесла.
— Я занимаюсь управлением, — сказала я. — Но это сейчас не имеет значения. Сегодня ваш юбилей, Дмитрий Сергеевич. Давайте лучше говорить о вас.
— Вот именно! — он резко ткнул пальцем в воздух. Палец был крупный, широкий, с пожелтевшим обручальным кольцом. — Мой юбилей! И в своём доме я говорю то, что считаю нужным!
Он опрокинул рюмку и поставил её на стол так резко, что стекло сухо щёлкнуло о столешницу.
Я аккуратно положила вилку на тарелку. Ровно, параллельно ножу. Есть больше не хотелось. Во рту пересохло, а кусочек курицы, который я только что жевала, вдруг показался безвкусным и сухим, словно картон.
Артём рядом снова начал крутить обручальное кольцо. Снимал его почти до сустава и возвращал обратно. Туда-сюда. Быстро, нервно. Так он делал всегда, когда ему становилось неловко, когда он не знал, куда деть руки, и когда хотел просто исчезнуть из комнаты.
Ольга под столом легонько коснулась моего локтя. Одним быстрым движением, кончиками пальцев. Я взглянула на неё. Она едва заметно покачала головой: не сейчас.
«Ты ведь можешь остановить его одной фразой», — сказала мне Ольга месяц назад по телефону.
Тогда я промолчала.
И сейчас тоже промолчала.
Телефон снова завибрировал. Руслан. Уже третий звонок за вечер. Скорее всего, что-то по объекту в Днепре. Или по ремонту магазина в Одессе — там обещали всё закончить к понедельнику. Я посмотрела на экран и снова отклонила вызов.
Не сейчас.
Следующие сорок минут я просидела почти беззвучно. Ела понемногу, больше ковыряла вилкой салат, чем действительно ела, и запивала всё водой. Артём пару раз наклонялся ко мне и шептал:
— Ты нормально?
Я кивала.
Этого ему хватало, чтобы успокоиться и снова сделать вид, будто ничего особенного не происходит.
К тому времени Дмитрий Сергеевич успел выпить четыре рюмки водки. Закусывал он холодцом, солёными огурцами, бужениной. Лицо его налилось густой краснотой — от воротника рубашки до самого лба. Голос стал ещё громче, жесты шире, а паузы между фразами — всё самодовольнее.
Я поднялась и вышла на кухню. Налила себе воды из фильтра и выпила прямо стоя, глядя в окно. За стеклом уже темнело. Конец марта — дни вроде бы стали длиннее, но к семи вечера всё равно накатывала серая, вязкая сумеречность. За забором тускло горел фонарь, расплываясь жёлтым пятном.
Свекровь вошла следом. Ни слова не говоря, достала из холодильника блюдо с нарезкой и понесла его в гостиную. Уже на пороге она всё-таки остановилась и обернулась.
— Ты на него не обижайся, — сказала она тихо. — Он выпьет — и говорит первое, что в голову придёт.
Я посмотрела на неё. Ей было шестьдесят семь. Полная, усталая, с лицом женщины, которая давно перестала удивляться. Тридцать два года она прожила с Дмитрием Сергеевичем. Она тоже терпела. Только не четыре года, как я. Всю жизнь.
— Я не обижаюсь, — ответила я. — Я считаю.
Она не поняла. Или сделала вид, что не поняла. Развернулась и ушла в зал.
А я действительно считала. Четыре года брака. Тридцать два семейных праздника. И почти на каждом — хоть одна реплика про «бездельницу», «домохозяйку», «сидит у сына на шее». Тридцать два раза. И все эти тридцать два раза Артём молчал.
Я вернулась к столу. Стул скрипнул, когда я села. Артём чуть отодвинулся, освобождая мне место, и его кольцо блеснуло под светом люстры.
И именно в этот момент Дмитрий Сергеевич снова поднялся.
В правой руке у него была рюмка. Левая лежала на плече Станислава, сидевшего рядом. Двадцать человек почти одновременно повернули головы в его сторону.
Я поняла всё за секунду до того, как он заговорил: в комнате изменился воздух, как перед грозой.
