Третья, как с особым нажимом пояснила Тамара Павловна, была «спокойная, домашняя и без этих ваших карьерных замашек».
— А наша Алина, между прочим, сегодня работу потеряла, — объявила Тамара Павловна прямо за столом, стоило Алине только отложить вилку. — Зато оформить кредит на машину успела. Вот она, нынешняя невеста: в ЗАГС ещё не сходила, а обязательства уже повесила.
За столом повисла неловкая пауза. Кто-то из гостей натянуто улыбнулся. Максим нахмурил брови, но ни слова не сказал.
— Я уже договорилась о временной занятости, — спокойно ответила Алина. — Буду ухаживать за пожилым человеком: лекарства, быт, помощь по дому.
Тамара Павловна тут же оживилась, будто услышала именно то, чего ждала весь вечер.
— Слышали? Была товароведом, а теперь в сиделки пойдёт. Максимушка, запоминай: жена у тебя, похоже, хозяйственная будет. Правда, пока тренируется не у тебя дома.
Максим коротко бросил матери: «Хватит», но в этом слове не было ни твёрдости, ни желания заступиться. Остаток вечера Алина выдержала почти безупречно: сидела прямо, отвечала ровным голосом, улыбалась там, где от неё ждали улыбки. Слишком много времени она убеждала себя, что терпение — это вклад в будущую семью. И только в машине, по дороге обратно, в голове впервые прозвучал другой вопрос: если за право быть рядом приходится расплачиваться молчанием, можно ли это вообще назвать семьёй?
Новую работу ей подсказала соседка, когда-то работавшая медсестрой. Мужчину звали Иван Сергеевич. Он жил за посёлком, в большом доме, к которому тянулась узкая дорога между пустыми полями. Дом оказался светлым и просторным: застеклённая веранда, старая библиотека, длинный коридор, сад за окнами. Даже ранней весной там пахло сырой землёй и корой яблонь. Позже именно этот запах Алина почему-то запомнила сильнее всего из той перемены в своей жизни.
Иван Сергеевич почти не вставал на ноги, передвигался в кресле, но речь у него была ясная, а взгляд — внимательный до такой степени, что рядом с ним становилось трудно изображать кого-то другого. В первый же день он попросил Алину не разговаривать с ним как с ребёнком и не повышать голос без причины.
— Ноги у меня подводят, а слух пока при мне, — сухо заметил он, когда она слишком отчётливо спросила, куда поставить чашку с чаем.
Алина смутилась, а он едва заметно усмехнулся. Так и началась их странная, тихая близость — не родство по крови, но что-то очень на него похожее. Она подавала ему таблетки, помогала пересесть удобнее, читала вслух старые письма, разбирала квитанции и счета, иногда варила пшённую кашу с тыквой. Иван Сергеевич называл её лекарством от тяжёлых мыслей.
Он рассказывал о своём деле, о знакомых, которые исчезали, стоило у него начаться проблемам, и снова возникали на горизонте, едва до них доходили слухи о деньгах.
— Опасно не само богатство, Алина, — сказал он однажды, глядя через окно на сад. — Гораздо страшнее момент, когда люди улыбаются уже не тебе, а тому, что надеются у тебя получить.
Она слушала его и невольно думала о Максиме. Машину он действительно купил быстро. Платежи по кредиту вносил, но каждый раз делал это с таким видом, словно оказывал ей великое одолжение. То замечал, что теперь она неплохо получает у «старика» и могла бы не считать каждую гривну. То предлагал складывать все деньги в общий бюджет, где, как Алина прекрасно понимала, его траты тут же стали бы общими, а её долг почему-то остался бы только её личной проблемой.
Тамара Павловна тоже сменила тон. Если сначала она морщилась от слова «сиделка», то теперь всё чаще интересовалась, сколько именно платит Иван Сергеевич, есть ли у него родственники и не требуется ли ему ещё кто-нибудь «по хозяйству».
Однажды Алина возвращалась из магазина и у подъезда столкнулась с Мариной — худенькой семнадцатилетней девочкой из соседнего дома. Марина училась в техникуме и подрабатывала в пекарне. Её мать то и дело исчезала из дома, отчим появлялся в основном тогда, когда нужны были деньги. Девочка держалась настороженно, по-взрослому собранно, и Алине каждый раз хотелось усадить её за стол, налить горячего супа и дать нормальные учебники вместо потрёпанных конспектов.
— Давайте я помогу, — предложила Марина и подхватила один из пакетов. — Ваш жених теперь на машине, мог бы и встретить.
И как раз в эту минуту у подъезда притормозил Максим. Он опустил стекло, скользнул взглядом по Марине и поморщился.
— Садись, — сказал он Алине. — И прекращай таскаться с этим дворовым сиротством. Потом сама удивляешься, что на тебе все ездят.
Марина молча поставила пакет на асфальт. Алину будто обожгло изнутри; она почувствовала, как вспыхнули щёки.
— Извинись перед ней.
— Перед кем? — усмехнулся Максим. — Алина, ты слишком жалостливая. Таких, как ты, используют все подряд.
Она всё же села в машину — не хотела устраивать сцену у подъезда. Но по дороге почти не слышала его слов. Максим рассуждал о том, что ей пора думать о своём уровне, о полезных знакомствах, о будущем, а не таскать продукты каким-то чужим девчонкам. Алина смотрела в боковое окно и всё яснее понимала: он презирает не одну Марину. Он презирает всё, от чего нельзя получить выгоду.
Иван Сергеевич заметил её состояние без расспросов. Когда она по рассеянности перепутала таблетки и тут же побледнела от испуга, он спокойно накрыл её руку своей сухой ладонью.
— Жених обидел?
— У нас просто непростой период, — тихо сказала Алина.
— Непростой период не делает человека жадным, — ответил Иван Сергеевич. — Он только показывает, был ли человек таким с самого начала.
