— Не мешай людям нормально провести вечер!
Он резко толкнул дверь кухни, так что та глухо ударилась о стену, и вернулся в гостиную. Через секунду на его лице уже сияла широкая, приветливая улыбка радушного хозяина, будто в коридоре ничего не произошло.
Алина осталась одна в полутьме прихожей, с трудом сглатывая горячие, злые слезы. Ей было больно не только из-за грубости. Гораздо сильнее ранило то, как легко он перечеркнул ее усталость, будто ее состояние вообще не имело значения.
Оставшуюся часть бесконечного вечера она провела в спальне. Сидела, прижавшись к углу кровати, и слушала, как за стеной гремит смех, звенит посуда, кто-то громко шутит. А внутри все больше крепло холодное, почти металлическое решение:
«Пока он сам не придет. Пока не скажет, что был неправ. Пока не поймет, что перешагнул черту, — я первая не заговорю. Это уже не мелочь».
Но утро не принесло ни раскаяния, ни примирения. В квартире стоял промозглый, колючий холод молчания. Алина не спала, лежала под одеялом и прислушивалась к звукам из кухни. Артём собирался на субботнюю смену так, словно ее в доме не существовало. Ложка сухо стучала о чашку, дверцы шкафчиков хлопали слишком резко, шаги были тяжелыми и раздраженными.
Алина лежала, свернувшись, и ждала. Хоть какого-нибудь знака. Несмелого движения к спальне. Тихого стука в дверь. Виноватого взгляда. Но муж, уязвленный собственной гордостью, просто натянул обувь, щелкнул замком и с такой силой захлопнул входную дверь, что в прихожей дрогнуло зеркало.
Ни слова сожаления. Ни одной попытки протянуть руку.
Ближе к полудню тишину внезапно разрезал дверной звонок. Алина, с припухшими после бессонной ночи глазами, накинула халат и медленно пошла открывать.
На пороге стояла ее свекровь, Елена Сергеевна. Справедливости ради, она не относилась к тем матерям, которые врываются в жизнь молодых с проверками, советами и претензиями к пыли на полках. Она не читала нотаций напрямую и не учила, как варить борщ или складывать полотенца. Но у Елены Сергеевны была своя неизменная жизненная задача — обеспечить единственному сыну полный, безоблачный комфорт. С самого детства Артёма она словно прокладывала перед ним мягкую дорожку, заботливо убирая все острые углы, о которые он мог бы споткнуться.
В этот раз свекровь держала огромный, почти неприлично роскошный букет бело-розовых ранункулюсов. На сгибе локтя у нее покачивалась аккуратная коробка с тортом из самой дорогой городской кондитерской.
— Алиночка, моя хорошая девочка, доброе утро, — протянула Елена Сергеевна с таким глубоким, искренним сочувствием, что у Алины снова защипало в глазах.
Не дожидаясь приглашения, она мягко вошла в прихожую и осторожно вложила шелестящий букет в руки ошеломленной невестки.
Потом прошла на кухню, опустилась на краешек стула, тяжело вздохнула — с тем самым театральным надломом, который невозможно было не заметить, — и заглянула Алине прямо в лицо.
— Артём звонил мне с работы где-то час назад. Ох, Алина… Ты бы слышала его. Места себе не находит! Совсем на себя не похож, голос срывается. Говорит: «Мам, я последний дурак. Я вчера так обидел жену. Лишнего наговорил при людях. Она же устала, а я повел себя как законченный эгоист». Представляешь? Почти плакал в трубку! Мой Артём, который всегда кремень, упрямец каких поискать, — и чуть не плакал!
Елена Сергеевна выразительно приложила ладонь к груди.
— Сказал, что ему ужасно стыдно. Что он боится тебе в глаза посмотреть. Даже переживал, что вечером ты его на порог не пустишь. Просил меня, прямо умолял приехать, передать тебе цветы и попросить прощения вместо него. Говорит, любит тебя больше жизни и до смерти боится потерять.
Каждое слово, произнесенное свекровью с такой материнской тревогой, ложилось на израненную душу Алины теплым, успокаивающим бальзамом.
Значит, он все-таки позвонил матери. Значит, смог наступить на свою огромную мужскую гордость и признать вину. Значит, ему действительно плохо, если он попросил Елену Сергеевну стать посредником. Для Алины это выглядело почти доказательством: Артём способен осознать ошибку, способен переживать, способен каяться. А пышный букет в ее руках вдруг стал казаться не просто цветами, а знаком его полной сдачи.
Вечером Артём вернулся домой настороженным. Он будто входил на тонкий лед, прислушиваясь к каждому ее движению и пытаясь понять, насколько опасна обстановка. Алина, чье сердце после утреннего визита свекрови окончательно оттаяло, не стала изображать неприступность. Она молча подошла к мужу и крепко обняла его.
Артём выдохнул всем телом — громко, с явным облегчением.
— Ну все, малыш… Забыли, да? — пробормотал он, уткнувшись носом ей в волосы.
Тогда Алина не заметила одной важнейшей детали: слова «прости» так и не прозвучало. Он выбрал удобное «забыли». Но, ослепленная рассказом о его раскаянии и почти слезах, она сама нашла ему оправдание: мол, мужская неловкость, стеснение и неспособность прямо выражать чувства.
