— В стране сейчас нелегко, — продолжила Наталья Викторовна, будто заранее оправдываясь перед самой собой. — Времена такие, что молодым без помощи не подняться. Матвей уже взрослый, ему пора о собственной семье думать. Они с Полиной хотят расписаться. А здесь… ну ты же понимаешь: вроде и три комнаты, а жить нормально всё равно негде. Твой отец, царство ему небесное, конечно, некрасиво поступил. Не по-семейному. Свою часть на тебя оформил, даже со мной не посоветовался. Ну зачем тебе эта доля, Алина? Ты девочка заметная, самостоятельная, в солидной цифровой компании работаешь, зарабатываешь хорошо, как Виктор говорит. Выйдешь замуж — муж тебе квартиру купит. Или сама ипотеку возьмёшь, ты у нас всегда пробивная была, одна по жизни справлялась. А Матвею жильё нужнее. Он мужчина, ему семью содержать, дом создавать.
— Давайте без этих вступлений, Наталья Викторовна, — оборвала я ровным, сухим голосом. — Говорите сразу, чего хотите.
Внутри у меня уже поднималась холодная злость. Не вспышка, не истерика — именно ледяная, ясная ярость, от которой мысли становились особенно чёткими.
Виктор Андреевич шумно выдохнул и с такой силой опустил на стол свои широкие, натруженные ладони, что чашки жалобно дрогнули и звякнули.
— Всё очень просто, Алина. Без выкрутасов, — произнёс он тяжёлым голосом. — Завтра утром мы вместе едем к нотариусу. Ты оформляешь отказ от своей доли в этой квартире в пользу брата. В пользу Матвея. Если по совести, твоя часть здесь — смех один, пустяк на бумаге. А из-за твоего упрямства мы ни квартиру нормально решить не можем, ни Матвею отдельный угол для молодой семьи выделить. Прояви человеческое отношение. Родня всё-таки. Не калечь брату жизнь из-за своей мелочной гордости и старых детских обид.
Матвей, который до этого лениво водил пальцем по экрану телефона, наконец поднял голову. Посмотрел на меня исподлобья, криво и презрительно, словно я уже была виновата перед ним одним фактом своего существования.
— Да что ты с ней разговариваешь, пап? — процедил он. — Я же сразу сказал: она эгоистка. Ей плевать, что родной брат с женой будет по съёмным квартирам мотаться и половину зарплаты отдавать чужим людям. Она у нас теперь важная городская барышня.
Я медленно переводила взгляд с одного лица на другое и не могла до конца поверить, что всё это происходит на самом деле. Передо мной сидели люди, которые называли себя моей семьёй, и с полной уверенностью требовали у меня то, что принадлежало мне по праву. Мой отец всю жизнь работал на тяжёлом производстве, терял здоровье, чтобы выплатить этот кооператив, чтобы у его ребёнка когда-нибудь была хоть какая-то защита. А теперь его труд, его последнюю заботу обо мне эти трое обесценивали до «пустяка» и собирались вручить Матвею — избалованному любимчику, который за свои двадцать лет ни разу серьёзно не напрягся.
— Я ничего подписывать не стану, — сказала я тихо, но каждое слово прозвучало отчётливо. — И дарить свою долю Матвею не собираюсь.
Комната будто вымерла. Тишина стала плотной, звенящей. Наталья Викторовна тихо ахнула и прижала ладонь к груди. А лицо Виктора Андреевича за несколько секунд потемнело, налилось злым багровым оттенком.
— Что значит — не станешь? — его голос сорвался в низкий, угрожающий рык, от которого в детстве у меня подкашивались ноги.
Он резко подался вперёд всем своим тяжёлым корпусом, упёрся кулаками в стол и навис надо мной, явно рассчитывая задавить одной только своей массой и привычным страхом.
— Ты вообще понимаешь, с кем так разговариваешь, дура? В этом доме ты никто. Приживалка от первого неудачного брака твоей матери. Твой папаша сюда жалкие крохи вложил, а всё основное, включая ремонты, я потом из своего кармана тянул, когда мы с Натальей сошлись!
— Виктор, ну пожалуйста, тише, — испуганно зашептала мать, хватая его за рукав. — Не надо так…
Он отмахнулся так резко, что едва не задел её по лицу, и она сразу замолчала, втянув голову в плечи.
— Нет, Наталья, ты только посмотри на эту неблагодарную гадину! — Виктор Андреевич уже не пытался держать себя в руках. Злость в нём стала грубой, звериной. — Мы её растили, кормили, одевали до девятнадцати лет, крышу над головой дали, а она теперь будет нам из-за своего угла условия диктовать? Да по документам твоя доля — всего одна шестая от всей этой трёхкомнатной квартиры! Слышишь? Одна шестая! Так что либо завтра ты по-хорошему идёшь к нотариусу и подписываешь отказ, либо мы сделаем твою жизнь такой весёлой, что ты сама сюда на коленях приползёшь и попросишь забрать эту долю за бесценок, лишь бы только всё прекратилось.
Матвей снова ухмыльнулся, лениво подбросил телефон в руке и поймал его.
— Алина, ну правда, чего ты из себя строишь? — сказал он с насмешливой усталостью, будто разговаривал с капризным ребёнком. — Батя всё правильно говорит. Твоя доля — бумажка, а не имущество. Откажись нормально, по-сестрински. Мы тебе, так уж и быть, сорок тысяч гривен дадим. На косметический ремонт в твоей съёмной хватит. Не жадничай, будь человеком.
Наталья Викторовна посмотрела на меня жалобно, с укором. Но в её потухшем взгляде не было ни любви, ни материнского тепла, ни желания меня защитить. Там сидела старая, глухая обида: я мешала её шаткому семейному покою, так тяжело выстраданному рядом с этим домашним тираном.
— Алиночка, доченька… — протянула она почти плачущим голосом. — Ну подпиши ты этот договор, прошу тебя. Виктор ведь не успокоится, он никому жизни не даст. Зачем тебе суды, нервы, адвокаты, лишние траты? Мы же всё-таки родные, не чужие люди. Ну зачем тебе эти несчастные четыре метра? Ты всё равно устроишься, у тебя внешность, работа, характер. Выйдешь замуж — муж обеспечит жильём. А Матвею сейчас нужен старт в жизни.
