Выходило, что это слово означало вовсе не свободу. А доступность. Если я «свободная», значит, у меня будто бы нет права распоряжаться собой. Значит, можно требовать, чтобы я оставила работу, потому что рядом нет мужа, который встал бы между мной и чужими просьбами. Значит, моя жизнь как бы ничья — и поэтому её можно спокойно присвоить семье.
— Нет, — произнесла я, сама удивившись тому, как твёрдо прозвучал мой голос. — Увольняться я не стану. Переезжать тоже. И сидеть с Дмитрием пять дней в неделю не буду. В выходные — могу. Пару вечеров — тоже. Но на этом всё.
Я поднялась из-за стола. Пирожки так и остались под полотенцем: целые, ещё тёплые, с капустной начинкой, над которой мама возилась два часа, тушила её с морковью и луком.
— Сядь, — сказала она. — Разговор не окончен.
— Для меня окончен, — ответила я. — Больше обсуждать нечего.
И вышла.
В прихожей я натянула куртку, застегнула молнию. Куртка была старая, ещё с институтских лет: на плече ткань протёрлась, и из маленькой дырки торчал серый клочок синтепона. Андрей вышел следом, остановился рядом и неловко переминался с ноги на ногу.
— Ты… — начал он, не глядя мне в глаза. — Не держи на них зла.
— Андрей, — сказала я тихо. — Только честно. Ты сам хотел бы, чтобы я жила у вас?
Он замолчал. Пожевал губу, отвёл взгляд.
— Нет, — наконец признался он. — Не хотел бы. Но если мама уже решила…
— Мама ничего одна не решила, — перебила я. — Это вы все решили. Просто озвучила она.
Я вышла из подъезда. На улице пахло мокрой листвой и сыростью: дворник сгреб листья в большую кучу у крыльца, но так и оставил её лежать. До автобуса, который шёл к метро, оставалось двадцать минут. Расписание я знала почти наизусть — каждый мой приезд к маме заканчивался одинаково: я стояла на остановке и смотрела на часы.
Автобус пришёл почти пустой. Я села у окна и упёрлась лбом в холодное стекло. За ним медленно тянулись одинаковые пятиэтажки, детская площадка с облезлой горкой, маленький магазин «Продукты», у которого на вывеске не светились две буквы.
Сорок два. Ни мужа, ни ребёнка. Ипотека. Работа с ночными сменами, нервами и штрафами. И родные люди, уверенные, что моя «свобода» — это такой удобный запас, которым можно закрыть чужие дыры.
Я достала телефон. Сообщений от мамы не было. От Марины — тоже. Только сухое уведомление из банка: «Уважаемый клиент, до списания очередного платежа по ипотеке осталось 5 дней. Пожалуйста, проверьте наличие средств на счёте».
Дома я поставила воду и сварила пельмени — самую обычную пачку за тридцать гривен, купленную в магазине возле дома. Есть из тарелки не стала: села на кухне и ела прямо из кастрюли.
Потом включила телевизор. Там шёл какой-то сериал, но я не понимала ни сюжета, ни голосов. Просто смотрела на стену — белую, с длинной трещиной от потолка почти до середины. Я давно собиралась её заделать, но всё откладывала. Для этого, как мне казалось, нужен мужчина. А для мужчины — какая-то другая жизнь, не моя.
Хотя почему не моя?
У меня была работа. Была квартира — маленькая, с этой трещиной, с ипотекой, но своя. И было право сказать «нет», даже если это кому-то не нравилось.
Может быть, однажды рядом появится человек, который поможет мне с этой стеной. Или просто сядет рядом, пока я ем пельмени с солёными огурцами, и не станет напоминать ни про ипотеку, ни про мой возраст.
А может, такого человека и не будет.
Но раскладушка в чужой квартире — точно не мой путь. И чужую жизнь я не обязана проживать вместо своей.
