Дверь распахнулась с таким ударом, что в серванте тонко и обиженно дрогнуло стекло.
— Как ты вообще осмелилась подать на меня в суд?! — свекровь ворвалась в комнату, сжимая в подрагивающей руке телефон. — Мария, ты хоть понимаешь, что натворила?
Я сидела за своим рабочим столом и держала между пальцами крохотную фарфоровую лапку будущего лиса. Поднимать взгляд я не торопилась. Игла коротко сверкнула в свете лампы, прежде чем я аккуратно воткнула её в мягкую подушечку для булавок.
— Понимаю более чем хорошо, Ольга Викторовна, — произнесла я спокойно, почти бесцветно. — Именно поэтому я так и поступила.
Свекровь будто воздухом подавилась. Она застыла в дверях, вцепившись пальцами в косяк, словно без этой опоры не удержалась бы на ногах. Смотрела на меня так, будто я вдруг заговорила на чужом, непонятном ей языке.
— Мы же родня! — наконец выдохнула она. — Разве родные люди таскают друг друга по судам?
Я отложила работу, повернулась к ней и позволила себе улыбнуться. Улыбка вышла холодной, без той натянутой учтивости, которую я все эти месяцы носила на себе, как тесное платье, обязательное к выходу.
— Родня, — медленно повторила я. — Любопытно, Ольга Викторовна, как вы это слово понимаете.
Она уже набрала воздуха, чтобы возразить, но я снова повернулась к столу и взяла в руки того самого лиса. С него, по сути, всё и началось.
Чтобы стало ясно, почему этот разговор дошёл до крика у дверей, нужно вернуться на полгода назад — в то время, когда мне ещё казалось, что под одной крышей можно ужиться, если все будут вести себя по-человечески.
После свадьбы мы с Андреем довольно быстро решили вопрос с жильём. Вернее, решил он, а я в итоге согласилась. Снимать квартиру, по его словам, было неразумно: деньги уходили бы чужим людям, тогда как у его матери имелась просторная квартира, и можно было бы спокойно откладывать на своё жильё. Ольга Викторовна готовила действительно вкусно, дома у неё всегда было вымыто до блеска, а встретила она меня сначала вполне доброжелательно. Разве что во взгляде время от времени мелькала осторожная настороженность, какая бывает у матерей, не привыкших делить взрослого сына с другой женщиной.
Согласие далось мне не сразу. Внутренний голос упрямо шептал, что жизнь со свекровью — испытание даже при самых выгодных условиях. Но Андрей умел убеждать мягко, без давления. Он говорил, что это временно, что мы быстро накопим, что в любой момент сможем съехать, если станет тяжело. И я решила: попробуем. Не выйдет — уйдём на съёмную.
Моим заработком были авторские игрушки. Я создавала сказочных зверей в маленьких викторианских костюмах: с фарфоровыми мордочками, стеклянными глазами, расписанными вручную, с жилетами, цилиндрами, кружевными манжетами и крошечными пуговицами. На одну такую работу уходили недели. Нужно было подобрать ткань, вылепить детали, обжечь, расписать, сшить одежду, собрать образ так, чтобы у зверя появился характер. Заказчики находили меня через интернет, записывались в очередь заранее и ждали иногда по нескольку месяцев. Платили за такие вещи хорошо — заметно больше, чем я могла бы получать по специальности, ради которой когда-то училась в институте.
Ольга Викторовна с первых дней относилась к моему делу с плохо скрываемым недоверием.
— Мария, ну какая это работа? — рассуждала она за завтраком, разливая чай в чашки с золотым ободком. — Сидеть дома и шить зверюшек? У тебя же диплом экономиста, нормальная профессия, стабильность. А ты с иголками возишься, будто другой жизни нет.
— Эти заказы приносят мне гораздо больший доход, чем офисная должность, — старалась я отвечать спокойно.
— Сегодня приносят, завтра перестанут, — неизменно качала головой свекровь. — Мода пройдёт, и кому тогда понадобятся твои лисы да медведи? А стаж, карьера, нормальная запись в трудовой — это серьёзно. Ты просто теряешь годы на своё увлечение.
Доказывать что-либо было бесполезно. Она слышала только собственные выводы, а любые мои доводы о деньгах, клиентах и очереди заказов отскакивали от неё, как горох от стены. Андрей в такие моменты чаще всего молчал или неловко менял тему. Тогда я объясняла это его нежеланием выбирать сторону между матерью и женой. Думала: ладно, со временем она увидит результат, поймёт, что это не баловство.
Первая настоящая трещина в нашем хрупком перемирии появилась однажды вечером.
Я вернулась от знакомой, у которой в мастерской стояла небольшая витрина с моими готовыми работами, и сразу заметила пропажу. Исчез медвежонок в бархатном сюртуке — тот самый, над которым я почти месяц сидела вечерами, подбирая оттенки ткани и расписывая мордочку тончайшей кистью.
Ольга Викторовна встретила меня на кухне так буднично, словно ничего особенного не произошло. Она держала чашку и даже не попыталась смутиться.
— А, медведя? Я его Нининой внучке отдала, — сообщила она между делом. — Они заходили в гости, девочка так смотрела на него, глаз оторвать не могла. Ну как было не подарить? Ребёнок ведь счастлив был.
Я остановилась посреди кухни и почувствовала, как внутри медленно поднимается холод.
— Ольга Викторовна, это была вовсе не обычная игрушка.
