Тамара Николаевна застыла в коридоре, даже пальто не расстегнула. На руке у неё поблёскивали кольца — три обычных золотых и ещё одно, с камнем. Она нервно барабанила ими по своей кожаной сумке. Так бывало всегда: либо она злилась, либо намеренно давала понять, кто здесь распоряжается.
Я крепче прижала к себе Матвея. Тогда ему было всего четыре. Варвара пряталась у меня за спиной и пальцами вцепилась в край моей кофты.
— Тамара Николаевна, это жильё наше, — сказала я как можно спокойнее. — Общее. Мы с Артёмом брали его вместе.
— Вместе? — она коротко усмехнулась. — Ты воспитательница в детском саду. Одиннадцать тысяч гривен в месяц. Что ты там могла «вместе» купить?
Все одиннадцать лет она смотрела на меня именно так. С того самого дня, как мы с Артёмом поженились. Он хорошо зарабатывал, трудился прорабом на стройке, и его мать была уверена: этот успех — исключительно её заслуга. Она, мол, вырастила мужчину, который всего добился. А я, в её глазах, просто удачно прицепилась к чужой жизни.
Со временем я научилась это выдерживать. За одиннадцать лет человек привыкает даже к тому, что за семейным столом тарелку тебе ставят последней. К фразе: «Артём, и зачем ты только на ней женился?» — сказанной при тебе, но так, будто ты пустое место. К тому, что свекровь за девять лет ни разу — ни единого раза — не осталась с Варварой даже на час.
Я молчала. Потому что Артём просил не раздувать. Он говорил: «Мама такая, не принимай близко. Главное — это мы». И я ему верила. Потому что у нас действительно было это «мы»: он, я и дети.
Я пыталась наладить с ней отношения. Трижды.
Первый раз — спустя два года после свадьбы. Я тогда сказала: мол, Тамара Николаевна, давайте хотя бы за общим столом будем разговаривать по-человечески. Она посмотрела на меня с искренним удивлением и ответила: «А я с тобой нормально разговариваю. Что не так?» Потом сразу повернулась к Артёму: «Артём, поставь чайник». Будто меня рядом не существовало.
Вторая попытка была после рождения Варвары. Я сама набрала её из роддома, пригласила приехать. Она приехала, но всего на сорок минут. Взяла внучку на руки, заметила: «Нос Артёмов», — и уехала. Больше я её не звала.
Третий раз случился три года назад, когда Матвей тяжело заболел. Температура держалась почти под сорок, я двое суток не сомкнула глаз. Позвонила ей и попросила:
— Тамара Николаевна, вы не могли бы забрать Варвару из школы? Я от Матвея отойти не могу.
— У меня давление, — сухо ответила она. — Попроси кого-нибудь другого.
И отключилась.
Тогда я набрала соседку Ирину. Она примчалась через пятнадцать минут, даже не стала ничего расспрашивать.
После этого я перестала пытаться. Артём чувствовал себя виноватым, я это видела. Но его мать была для него стеной, через которую он не умел переступать. А я привыкла искать обходные пути. Мне хватало мужа и детей.
А потом, в марте прошлого года, машину Артёма на обледеневшей дороге выбросило на встречную полосу. Приехала «скорая», его увезли, но домой он уже не вернулся. Три дня я просидела в больничном коридоре, цепляясь за каждое слово врачей. На четвёртый день ко мне вышел доктор, и ещё до того, как он заговорил, я всё поняла по его лицу.
Я осталась одна. С двумя детьми. Варваре было восемь, Матвею — четыре.
Тамара Николаевна пришла через две недели. Не утешать. Не обнять внуков. Она явилась с готовым решением.
— Квартиру нужно продавать, — заявила она, стоя посреди моей кухни. Чайник уже начинал шуметь, но ждать она не стала: просто набрала себе воды из-под крана. — Деньги делим пополам. Тебе на комнату где-нибудь на окраине хватит.
Я замерла у плиты. В руках было кухонное полотенце, и я почему-то продолжала вытирать им ладони, хотя они и так были сухими.
— Тамара Николаевна, квартира оформлена на нас с Артёмом, — произнесла я. — Я созаёмщик. И у детей здесь тоже есть доли.
— Какие ещё доли? — она раздражённо отмахнулась. Кольца звонко стукнули о край стола. — Платил за всё Артём. Ты туда ни гривны не вложила.
Я могла бы начать объяснять. Рассказать, что ипотечный договор мы подписывали вдвоём. Что деньги я тоже вносила — да, меньше, но регулярно. Что государственная выплата и наши семейные накопления, двести пятьдесят шесть тысяч гривен, ушли на погашение кредита. Что детские доли оформлялись у нотариуса.
Но я промолчала. Бесполезно говорить с человеком, который заранее решил ничего не слышать. Тамара Николаевна меня не слышала никогда.
Через три дня позвонила сестра Артёма, Оксана. Тон у неё был подчеркнуто вежливый, почти мягкий, но смысл оставался тем же самым.
— Марина, ты ведь понимаешь, мама имеет право на свою часть. Артём эту квартиру покупал. Мама — наследница. Не надо доводить до скандала, лучше договоритесь спокойно.
— Спокойно — это когда я с детьми останусь без дома?
— Ну зачем ты сразу так? Тебя никто не выгоняет. Просто разделите всё по-честному.
По-честному. За восемь лет ипотеки мы выплатили банку один миллион восемьдесят тысяч гривен. Каждый месяц — по одиннадцать тысяч двести. Девяносто шесть платежей. Я помнила их все, потому что в конце каждого месяца сидела с телефоном и сводила бюджет: еда, школа и садик, подгузники для Матвея, коммунальные услуги и обязательный ипотечный взнос. Артём зарабатывал больше, это правда. Но и мои одиннадцать тысяч гривен уходили в общий семейный кошелёк. Без них мы бы просто не справились.
Только для Тамары Николаевны моих денег будто не было. Как, впрочем, и меня самой.
После того разговора она стала появляться у нас каждую неделю. Четыре раза в месяц. Без звонка, без просьбы, без предупреждения.
