Небольшой, но крепкий: наверху две комнаты, вокруг сад, а до речки рукой подать.
Анастасия не перебивала. Она смотрела на него так, будто ждала главного — того самого места, где обычно и прячется подвох. Глаза у неё чуть сузились, стали внимательными, почти колючими.
— И где условие, о котором вы пока молчите?
Дмитрий выдохнул. Сказать это вслух оказалось труднее, чем он представлял.
— Мне нужно, чтобы мама считала, будто вы… будто мы с вами пара.
В комнате сразу стало тихо. Анастасия медленно опустила стакан на столешницу, провела указательным пальцем по стеклянному краю и подняла на него взгляд.
— Вы сейчас не шутите?
— Нет. Я понимаю, что звучит это странно.
— Странно? Это звучит как объявление, написанное мелом на остановке.
— Понимаю.
Она продолжала смотреть на него, и Дмитрий заставил себя не отвести глаз. Хотя очень хотелось. У Анастасии были светло-карие глаза, возле зрачков — тёплые янтарные точки. Не мягкие, нет. Скорее такие, перед которыми трудно соврать и ещё труднее спрятаться.
— Послушайте, Дмитрий, — произнесла она наконец. — Мне действительно нужно жильё. Через десять дней нам с Полиной будет некуда идти. Это правда. Но изображать чью-то женщину… чью-то почти жену… вы сами понимаете.
— Никаких требований сверх этого, — быстро сказал он. — У вас будет отдельная комната. Своя жизнь. Просто при маме мы будем держаться так, будто вместе. За завтраком, на веранде, во дворе. Ей станет спокойнее от мысли, что я не один. У вас будет крыша над головой. Полине — воздух, сад, речка.
Анастасия откинулась на спинку стула. Над левой бровью у неё виднелся тонкий полукруглый шрам, совсем небольшой, не больше сантиметра. Она машинально коснулась его пальцами, словно это движение помогало ей собраться с мыслями.
— Дайте мне пару дней.
Она перезвонила уже на следующий день.
— Хорошо, — сказала без долгих вступлений. — Но условия будут мои.
— Говорите.
— Первое. Полина ничего не узнаёт. Для неё вы просто мой знакомый, а ваша мама — добрая хозяйка, у которой мы временно гостим.
— Согласен.
— Второе. Если мне станет плохо или неловко, если я почувствую, что всё заходит слишком далеко, я уеду. В тот же день. Без объяснений и без разговоров.
— Принимается.
— Третье. Не вздумайте в меня влюбляться.
Он не сразу понял, что это была шутка. А когда до него дошло, Дмитрий неожиданно для себя тихо усмехнулся. Впервые за очень долгое время — легко, почти по-настоящему.
Дача находилась в посёлке Берёзовка, километрах в сорока от города. Старый деревянный дом с зелёной крышей стоял чуть в стороне от дороги. Веранду оплетал дикий виноград, под окнами росли смородина и какие-то упрямые цветы, которые Надежда Павловна каждый год называла «самосевом», но всё равно не выпалывала. Крыльцо было всего на три ступеньки, и последняя из них неизменно жаловалась скрипом.
Дмитрий привёз Анастасию с дочкой в субботу с утра. Полина устроилась на заднем сиденье, крепко прижимая к груди рюкзак, набитый карандашами, альбомом и какой-то детской мелочью. Всю дорогу она почти не разговаривала, только смотрела в окно, следя, как город сменяется посадками, полями и редкими домами.
Анастасия сидела рядом с Дмитрием, ровная, собранная. Спина прямая, ладони на коленях, пальцы переплетены так крепко, что побелели суставы. Дмитрий заметил это, но промолчал. Не всё, что видишь, стоит озвучивать.
— Наш — вон тот, за берёзами, — сказал он, поворачивая с асфальта на просёлочную дорогу.
Надежда Павловна уже стояла на крыльце. Невысокая, сухая, с коротко подстриженными седыми волосами и внимательными глазами за очками. Правой рукой она держалась за перила, левой придерживала фартук, будто вышла не встречать гостей, а всего лишь на минуту выглянула из кухни.
Машина остановилась у калитки. Дмитрий вышел первым.
— Мам, познакомься. Это Анастасия.
Он произнёс фразу и вдруг почувствовал, как слова будто застряли на языке. Как будто они принадлежали не ему, а кому-то другому, более ловкому и уверенно живущему.
Анастасия вышла следом, улыбнулась без наигранности и протянула руку.
— Здравствуйте, Надежда Павловна. Дмитрий много о вас говорил.
Мать посмотрела сначала на неё, потом на сына, потом снова на Анастасию. После этого наклонилась чуть в сторону и заглянула в машину, где Полина с серьёзным видом пыталась застегнуть молнию на рюкзаке.
— А девочка?
— Это Полина, моя дочь, — сказала Анастасия.
Надежда Павловна неторопливо сняла очки, протёрла стёкла краешком фартука и водрузила их обратно. И лицо её изменилось. Не то чтобы она улыбнулась — нет. Но строгая настороженность вдруг стала мягче, будто где-то внутри зажгли маленькую лампу, и тёплый свет пробился наружу сквозь морщинки.
— Проходите в дом, — сказала она. — Окрошка уже готова.
Самой сложной оказалась первая неделя.
Дмитрий буквально не понимал, куда деть руки. Особенно за столом. Когда они сидели втроём, а Полина устраивалась отдельно на маленьком столике у веранды, успевая между ложками окрошки что-то рисовать в альбоме, Надежда Павловна наблюдала за взрослыми с тихим ожиданием. Будто ей нужно было увидеть подтверждение: взгляд, случайное прикосновение, привычную интонацию — что угодно, что бывает у людей, давно находящихся рядом.
Анастасия держалась куда естественнее. Передавая хлеб, она легко касалась его локтя. Просила:
— Дим, передай соль, пожалуйста, — так буднично, будто произносила это много лет подряд.
Однажды вечером, когда они сидели на веранде, а Надежда Павловна вынесла чай, Анастасия спокойно положила голову Дмитрию на плечо.
Он сразу окаменел.
— Расслабьтесь, — почти беззвучно сказала она, одними губами. — Вы сейчас похожи на памятник.
— Я не привык.
— Это заметно.
Надежда Павловна расставила чашки, села напротив и улыбнулась. И Дмитрий вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда видел у матери такую улыбку в последний раз. Три года назад? Четыре? Может, пять — ещё до того, как ушла Екатерина, его бывшая жена.
Екатерина не устраивала сцен. Не кричала, не била посуду, не собирала вещи демонстративно. Просто однажды сказала устало:
— Дима, рядом с тобой как в комнате, где забыли открыть окно. Не плохо. Но дышать тяжело.
Он тогда не стал спорить. Потому что она сказала правду.
Полина привыкла к даче быстрее всех. Уже на второй день она обнаружила в саду старые качели. На третий — познакомилась с соседским котом, рыжим, толстым и совершенно уверенным в собственной важности. На четвёртый день девочка принесла Надежде Павловне рисунок.
— Это вы, — объявила Полина и протянула лист.
На бумаге была женщина с огромными очками и крошечными ногами. Рядом стоял дом — неправдоподобно зелёный, с окнами, похожими на внимательные глаза.
Надежда Павловна долго рассматривала рисунок. Потом бережно взяла магнит и прикрепила листок к холодильнику.
— Хорошо получилось. А деревья рисовать умеешь?
— Умею. Только берёзы у меня плохие. Ствол всё время кривой.
— Так берёзы и должны быть кривые. Ровных почти не бывает. Пойдём, покажу.
И они ушли в сад: маленькая девочка с альбомом под мышкой и пожилая женщина с больным коленом, ступавшая медленно, осторожно, но почему-то в тот день дошедшая до калитки не за десять минут, как обычно, а почти вдвое быстрее.
Анастасия стояла у кухонного окна и смотрела им вслед. Дмитрий за её спиной мыл посуду.
— Ваша мама… — начала она и замолчала.
— Что?
— Она настоящая. Понимаете? Сейчас такие люди редко встречаются.
Дмитрий поставил тарелку в сушилку. Вода стекала с пальцев и падала на деревянный пол тёмными неровными пятнами.
— Она хорошая. Просто очень боится. После ухода отца как будто вся сжалась. С тех пор ей кажется, что все однажды уходят.
Анастасия повернула к нему голову.
— Отец ушёл из семьи?
— Давно. Мне было двенадцать. Собрал сумку и уехал. Не к женщине, не из-за скандала. Просто сказал, что ему нужно всё обдумать. Судя по всему, до сих пор думает.
На кухне стояло тепло — стены за день нагрелись солнцем и теперь медленно отдавали его внутрь. Пахло укропом на подоконнике, чистой посудой и старым деревом, тем самым домашним запахом, который нельзя купить и невозможно специально создать.
— Поэтому ей так важно, чтобы вы не были один? — тихо спросила Анастасия.
Дмитрий кивнул. Разговор подошёл слишком близко к той черте, за которую он обычно никого не пускал. Но здесь, на этой кухне, с мокрыми руками, с каплями на полу и светом из окна, граница почему-то казалась не такой непреодолимой.
Дачные дни потекли спокойно, как вода в речке за посёлком: медленно, негромко, с солнечными бликами и лёгким шорохом листвы. Первой вставала Надежда Павловна. Ставила чайник, резала хлеб, выкладывала на тарелку огурцы. Потом с лестницы спускалась Полина — заспанная, взъерошенная, с карандашом в кулаке, будто с маленьким оружием. После неё появлялась Анастасия. Последним выходил Дмитрий, ночевавший на старом диване в гостиной и каждое утро складывавший постель с такой аккуратностью, словно его собирались проверять.
Они завтракали вместе. Иногда почти молча. И это молчание не было неловким — скорее похожим на то, что бывает в настоящей семье, где присутствие само по себе уже многое говорит.
Но Дмитрий помнил: всё это — игра. Тёплая, уютная, пахнущая свежим хлебом, укропом и нагретыми досками, но всё-таки игра.
Или уже нет?
Во вторник на второй неделе Анастасия занялась грядками. Она стояла на коленях в старых джинсах, испачканных землёй, и выдёргивала сорняки с такой яростью, словно каждый из них был её личным врагом.
— Скажите, — произнесла она, даже не обернувшись, — вы хоть раз в жизни пробовали выращивать помидоры?
— Нет.
— Хотите научиться?
— А зачем?
— Затем, что стоять рядом истуканом, пока остальные работают, неприлично. Берите ведро.
Он взял ведро. Потом лопату. Затем лейку. К вечеру Дмитрий уже знал, что помидоры не любят сквозняк, огурцы нельзя поливать холодной водой, а влажная рыхлая земля под пальцами пахнет чем-то древним, живым и неожиданно успокаивает лучше любых таблеток.
Полина рисовала их с веранды. На её листе двое взрослых стояли рядом совсем крошечные, почти как муравьи, зато грядки тянулись вверх огромными полосами до самого неба.
Надежда Павловна посмотрела на рисунок, потом перевела взгляд в окно, где её сын с ведром в руке слушал Анастасию, и ничего не сказала. Только чайник в тот вечер она почему-то ставила два раза.
В среду Дмитрий взялся чинить забор: одна доска отстала от перекладины, и внизу осталась узкая щель.
