— Пять лет сидел тише воды, будто на допросе в подполье, а именно к тридцать первому мая тебя вдруг скрутило от юридической принципиальности, — Марина с таким стуком поставила тяжелую чугунную сковородку на конфорку, что старая плита обиженно дребезгнула. — Андрей, ты вообще когда в последний раз закон открывал? В юности, когда правила дорожного движения зубрил перед экзаменом?
Андрей, устроившийся за кухонным столом в камуфляжных шортах и растянутой майке, даже плечом не повел. Он неторопливо елозил вилкой по тарелке, собирая остатки утренней яичницы с вареной колбасой. За окном вовсю разгулялась поздняя весна: черемуха уже осыпалась, уступив место липкому тополиному пуху, который каким-то чудом пробирался даже через москитную сетку и нагло оседал прямо возле солонки.
— Почему сразу «молчал»? — проворчал Андрей, не поднимая взгляда от тарелки. — Просто настал момент привести бумаги в нормальный вид. Мы с тобой, Марина, двадцать пять лет женаты. Все нажитое в браке делится пополам, это в Семейном кодексе Украины черным по белому написано. И твоя трехкомнатная, которая от родителей досталась, между прочим, тоже часть нашего семейного имущества. Я, если ты забыла, туда новый унитаз покупал. И бачок собственными руками прикручивал.
Марина уперлась ладонями в край мойки. Там уже дожидалась своего часа гора чашек из-под кофе, на которых засохли коричневые следы. В этот миг ей очень захотелось взять тот самый бачок и примерить его мужу на голову. Для полноты юридической картины.
Пять лет назад, когда не стало ее родителей, наследственную квартиру оформили без шума и лишних разговоров. Сдали ее спокойной студентке-медичке, а ежемесячные двенадцать тысяч гривен расходились по семейным дырам аккуратно и без остатка: то Дмитрию на зимнюю куртку, то Оксане на преподавателя английского, то самому Андрею на новую резину для его ненаглядной машины, которая высасывала из бюджета деньги с упорством прожорливого пылесоса.
— Не смеши Семейный кодекс, домашний правовед, — Марина прищурилась и вытерла руки о пестрое кухонное полотенце. — Наследство, полученное одним из супругов, не становится общим имуществом. Это тебе студент первого курса юрфака объяснит за бутылку лимонада. С каких это пор ты у нас совладельцем чужих родительских квартир назначился?
— С тех самых, что должна быть справедливость! — Андрей наконец оторвался от тарелки. В глазах у него вспыхнул тот самый торжественный огонек, который обычно появляется у мужчин после многочасового чтения мутных советов в интернете. — Я всю жизнь работал для дома, для семьи! Дмитрию уже двадцать, парню надо отдельное жилье, у него своя жизнь скоро начнется. Оксана школу заканчивает, ей тоже нужен будет свой угол. А у тебя там целая квартира простаивает. Давай по-честному: половина тебе, половина мне. Я свою часть сыну оформлю, ты свою — дочери.
Из коридора послышалось тяжелое шарканье. На кухню, волоча стоптанные шлепанцы, явился Дмитрий. Сын, как обычно по утрам, выглядел помятым, растрепанным и недовольным самим фактом существования семьи. Его двадцатилетний организм требовал быстрых углеводов и категорически не принимал родительских споров до завтрака.
— Пап, ну не ори с утра, — Дмитрий распахнул холодильник, с полным равнодушием проигнорировал кастрюлю свежего супа с фрикадельками и вытащил оттуда подсохший кусок сыра. — Какое еще жилье? Мне до личной жизни сначала три зачета по сопромату закрыть надо. И вообще, Оксана опять мою зарядку от телефона стащила.
— Оксана! — крикнула Марина в сторону коридора. — Верни брату кабель!
— Я ничего не брала! — из глубины детской комнаты донесся обиженный девичий голос. — Он сам его в туалете оставил, когда кроссворды решал!
Марина только выдохнула. Вот она, семейная гармония во всей красе. Почти «Утро в сосновом лесу», только после пожара и с бытовыми претензиями на заднем плане.
Она снова посмотрела на Андрея. Тот с подчеркнуто независимым видом ковырялся зубочисткой в зубах. Но в его позе было что-то слишком нарочитое, почти гранитное. Обычно после фразы «наследство не делится» Андрей замолкал, включал футбол и делал вид, что разговор исчерпан. А сейчас сидел непоколебимо, как памятник правовой безграмотности.
«Без тяжелой артиллерии тут не обошлось», — догадалась Марина.
И долго искать вдохновителя этой семейно-имущественной кампании не пришлось.
— Андрей, давай честно, — Марина села напротив него на табурет и скрестила руки на груди. — Ты вчера к своей маме заезжал? К Татьяне Владимировне? Вроде бы за рассадой помидоров?
Андрей внезапно с огромным интересом уставился на растянутый шов своей майки. Левое ухо у него заметно покраснело. Для Марины это был надежный признак: подсудимый нервничает и вот-вот начнет давать показания.
— Ну, заезжал, — нехотя буркнул он. — Мать попросила банку огурцов из погреба достать. И вообще, при чем тут мама?
— При том, Андрюша, что у Татьяны Владимировны редкий дар: она за два часа способна из любого мирного работяги вырастить председателя Верховного суда, — усмехнулась Марина. — Что она тебе наговорила? Давай уже, выкладывай. Я же вижу, что эту чушь про «общий семейный фонд» ты не сам сочинил. Твой потолок — статья на автомобильном форуме о том, как не ошибиться со свечами зажигания.
— Зря ты так о маме, — Андрей попытался вернуть голосу прежнюю внушительность, но получилось неубедительно. — Она жизнь прожила, между прочим. Она нам добра желает. Она прямо сказала: «Андрей, ты двадцать пять лет на мебельной фабрике спину гнешь, а у твоей жены целая трехкомнатная квартира в запасе. Если вдруг что случится, останешься на улице в одних шортах. Мужчине нужен юридический тыл».
Марина расхохоталась так громко, что Дмитрий, жующий сыр, едва не подавился.
— Юридический тыл! Господи, Татьяна Владимировна сегодня превзошла саму себя. Какая формулировка! Какая забота о сыне! Андрей, дорогой мой, мы с тобой двадцать пять лет живем в моей двухкомнатной квартире, которую мне еще от завода выделили через кооператив, когда мы только поженились. За все это время ты героически обшил балкон вагонкой, причем половина досок отвалилась после первой же зимы. А теперь твоя мама решила, что настало время раскулачивать буржуев?
— Мама права! — Андрей хлопнул ладонью по столу так, что чашки в мойке снова жалобно звякнули. — Родительская квартира — это память. А память должна приносить пользу детям. Продадим ее, купим Дмитрию студию где-нибудь на окраине, Оксане отложим деньги на учебу, а остаток пойдет мне как моя доля. Я что, не имею права на мужские желания? Имею! Может, я о надувной лодке с мотором мечтаю. Уже три года мечтаю. По ночам не сплю, представляю, как караси в камышах плещутся.
Марина перестала смеяться. Веселье схлынуло сразу, оставив после себя глухую, липкую обиду. Вот, значит, к чему все свелось. Лодка. Мотор. Караси в камышах. А то, что эта трехкомнатная квартира была единственной живой ниточкой, связывавшей ее с ушедшими родителями, что в ней каждый угол хранил ее детство, что на дверном косяке до сих пор виднелись карандашные отметки с подписью «Марине 7 лет», для Андрея, похоже, не имело никакого значения.
