За эти восемь лет у меня ушло триста шестьдесят пять тысяч шестьсот грн. Цифра получилась неровная не потому, что я прикидывала на глаз, а потому что сохраняла буквально всё — каждый чек, каждую квитанцию, каждую оплату.
Лекарства покупались ежемесячно. Потом, когда мама уже почти не могла подниматься, начались подгузники для взрослых — по две упаковки в неделю, примерно по четыреста восемьдесят грн за пачку. Когда я сама слегла с гриппом и две недели не могла к ней ездить, пришлось нанимать сиделку — одиннадцать тысяч двести грн. Потом в ванной прорвало трубу, вода пошла к соседям снизу, ремонт обошёлся в двадцать пять тысяч двести грн. Ортопедический матрас — ещё восемь тысяч восемьсот. Окно в спальне пришлось менять, старое уже толком не закрывалось, и мама ночами мёрзла, — двенадцать тысяч четыреста грн.
В прозрачной папке лежали девяносто семь квитанций. Я собирала их не для разбирательств и не для того, чтобы кому-то что-то доказывать. Просто такая у меня привычка. Я диспетчер: у меня всё должно быть по порядку, с датами, суммами и номерами.
С каждым годом маме становилось всё тяжелее. Последний год она уже почти не вставала с кровати. На работе я договорилась перейти на половину ставки: вместо пятнадцати тысяч двухсот грн стала получать семь тысяч шестьсот. Андрей тогда почти ничего не говорил. Он вообще в тот период стал молчаливым, но я видела по нему — он вымотан. Мы оба держались из последних сил. Ипотека, мамины траты, моя половинная зарплата.
А потом однажды мама позвонила мне сама. Голос у неё был тихий, но удивительно ровный. Не слабый, не больной — скорее такой, какой бывает у человека, который всё уже обдумал и окончательно решил.
— Марина, — сказала она, — я всё уладила, доченька. Ты только не волнуйся.
— Мам, ты о чём?
— Потом поймёшь. Не сейчас.
Тогда я не придала этим словам большого значения. Решила, что она говорит о врачах, о лечении, может, о каких-то своих бумагах. Допытываться не стала. Мало ли что могло прийти ей в голову.
Через четыре месяца мамы не стало.
Нотариальная контора находилась на первом этаже обычного жилого дома. Небольшой кабинет, четыре стула вдоль стены, фикус в углу, из подсобки тянуло запахом свежего кофе. За столом сидела женщина в очках — нотариус Ирина Олеговна. Лицо у неё было спокойное, собранное, почти непроницаемое. Такие разговоры, такие слёзы и такие ссоры она, наверное, наблюдала не раз в неделю.
Дмитрий явился не один. Это стало понятно сразу: рядом с ним вошёл мужчина в строгом костюме, с портфелем, сел сбоку и сложил ладони на коленях слишком правильно, будто по инструкции. Юрист. Нанятый заранее. Дмитрий даже здесь решил подстраховаться и потратиться.
Сам он был в дорогом пальто, обувь начищена до блеска. На мизинце он крутил массивный серебряный перстень с чёрным камнем. У него всегда появлялась эта привычка, когда он нервничал. Только сейчас это было не испуганное волнение. Скорее нетерпение. Как у человека, который стоит у кассы за своим выигрышем и уже мысленно его пересчитывает.
Когда Дмитрий увидел меня, лицо у него сразу стало жёстким. Губы сжались в тонкую линию.
— Значит, всё-таки пришла, — сказал он.
— Пришла.
— Напрасно. Неловкая ситуация получится.
Я молча опустилась на стул у стены. В сумке лежала та самая папка с квитанциями. Зачем я её взяла, я сама до конца не понимала. Просто рука потянулась — и я положила её с собой.
Ирина Олеговна перевела взгляд с меня на Дмитрия, затем посмотрела на свидетелей. Их было двое: пожилая женщина в платке и мужчина средних лет, приглашённые, как положено по процедуре.
— Прошу соблюдать тишину, — произнесла нотариус. — Начинаем.
Она раскрыла папку и вынула первый документ.
— Завещание Татьяны Михайловны Колесовой, составленное двадцать первого марта две тысячи двадцатого года. Сейчас оно будет оглашено.
Дмитрий слегка наклонился вперёд. Его юрист поправил очки.
Первый документ оказался совсем коротким. Квартира делилась пополам. Дача — тоже поровну. Гараж полностью отходил Дмитрию.
Дмитрий заметно выдохнул, откинулся на спинку стула и повернулся ко мне. На его лице появилась снисходительная, почти торжествующая улыбка.
— Ну вот, — негромко протянул он. — Половина. Хотя и это щедро для бумажки из архива.
Юрист осторожно коснулся его локтя, явно призывая замолчать. Дмитрий только раздражённо дёрнул плечом.
Ирина Олеговна даже не подняла глаз. Она аккуратно отложила первый лист и взяла другой конверт — плотный, белый, запечатанный красным сургучом.
— Имеется ещё один документ, — сказала она. — Закрытое завещание Татьяны Михайловны Колесовой. Составлено четырнадцатого августа две тысячи двадцать пятого года. Поскольку оно оформлено позднее, именно этот документ имеет юридическую силу.
Дмитрий перестал вертеть перстень.
— Что значит — закрытое? — спросил он уже другим голосом.
— Это означает, что его содержание до момента вскрытия не было известно даже мне, — пояснила Ирина Олеговна. — Конверт вскрывается при свидетелях.
Свидетели молча кивнули.
Нотариус взяла нож для бумаг, осторожно надрезала край конверта, достала сложенный лист и развернула его. Несколько секунд она пробегала текст глазами, затем начала читать ровным, сухим, почти безжизненным голосом.
Я слушала, затаив дыхание. В висках стучало так громко, что мне казалось — это слышат все в кабинете.
«Квартиру по адресу… завещаю дочери, Марине Андреевне Соловьёвой. Дачный участок с домом по адресу… завещаю дочери, Марине Андреевне Соловьёвой. Гараж… завещаю сыну, Дмитрию Валерьевичу Колесову».
А дальше шла приписка. Маминым почерком. Я узнала его даже с другого конца стола: ровные буквы с лёгким наклоном вправо, длинный хвостик у буквы «д».
«Сын и без этого себя обеспечит. У него три торговые точки и стабильный доход. Дочери нужнее. Она восемь лет была рядом и ни разу меня не оставила. Сын за всё это время приезжал три раза. Один раз — за покрышками».
Ирина Олеговна дочитала до конца и положила лист на стол.
Дмитрий сидел бледный. Оказалось, когда прозвучали слова о закрытом завещании, он даже привстал со стула, а теперь медленно опустился обратно.
