К их приезду у меня уже всё было убрано и разложено по местам. Картофель давно спустили в погреб — не горы мешков, как раньше, а ровно столько, сколько нам с Дмитрием хватит на зиму, да ещё немного оставить до весны. Огурцы стояли в банках, помидоры потихоньку краснели в ящиках, а кабачки я ещё в июле разнесла по соседям, потому что с трёх кустов их наросло столько, что самой было не справиться.
Но в этот раз всё было иначе. Я отдавала не потому, что кто-то решил за меня. Не потому, что Дмитрий распахнул калитку и позвал очередных знакомых: мол, берите, Марина всё равно насадила с запасом. Нет. Я сама предложила соседкам кабачки. Сама отвезла маме ведро спелых помидоров. Сама распорядилась тем, что вырастила. И это ощущалось совсем по-другому.
Дмитрий, как обычно, первым делом полез в погреб — набрать картошки для гостей. Вернулся он оттуда быстро, с пустым ведром в руке и с таким выражением лица, будто его там кто-то обманул.
— Марин, а картошка где? — спросил он. — В прошлом году тут два ряда мешков стояли.
— В этом году посадили меньше, — спокойно ответила я. — Один ряд. Только для себя.
Он посмотрел на меня так, будто не сразу понял смысл сказанного. Потом медленно перевёл глаза на огород. И только тогда, кажется, впервые за всё лето заметил, что половина участка уже не занята привычными картофельными грядами. Там лежал ровный зелёный ковёр, местами подсвеченный мелкими голубыми цветами.
— Это ещё что такое? — нахмурился он.
— Сидераты, — сказала я. — Горчица и фацелия. Пусть земля восстановится.
— Восстановится? — переспросил Дмитрий, всё ещё не принимая услышанного. — Да земля у нас нормальная. Чего ей отдыхать? А вторая картошка где? Свёкла где? Ты же всегда три ряда свёклы делала.
— Я больше так не могу, — ответила я без раздражения. — Теперь огород будет таким, на какой у меня хватает сил.
Он замолчал. Стоял посреди двора, смотрел то на меня, то на это голубоватое поле, и на лице у него появилось выражение, которое я видела редко. Это была не злость. Скорее недоумение, даже какая-то растерянность. Будто он приехал на стройку, где по плану должен быть фундамент, а там вдруг разбили клумбу. Дмитрий не начал кричать, не стал махать руками, но было видно: он никак не может уложить в голове, что такое произошло без его участия. Словно огород был утверждённым проектом, а я втихую заменила чертежи и никому не доложила.
— А друзьям что давать? — наконец спросил он.
— Что есть, то и давать, — пожала я плечами. — Кабачки могу предложить, если кому нужны. Зелени нарежу.
Кабачки он брать не стал. Его гости в тот день уехали без привычного мешка картошки в багажнике. Дмитрий что-то им объяснял уже возле машины, на ходу, но я даже не прислушивалась. Кажется, говорил про плохой урожай. Пусть говорит. Это была его версия, его удобное объяснение. Я не собиралась спорить.
Я сидела на крыльце с чашкой чая и смотрела, как ветер волной проходит по моей фацелии. Она и правда оказалась красивой. Нежное голубое пятно среди зелени, над цветами гудят пчёлы, воздух сладковатый, тёплый. Если честно, это было куда приятнее взгляду, чем бесконечные картофельные рядки. Просто раньше у меня не было времени остановиться и увидеть эту красоту.
Когда гости разъехались, Дмитрий вышел из дома и сел рядом со мной на ступеньку. Некоторое время мы оба молчали. Вечер опускался тихий, двор темнел, только над грядками ещё висел слабый свет.
Потом он сказал:
— Ты могла бы мне сказать.
— Что именно?
— Что тебе тяжело. Что ты устала. Я бы помог.
Я повернула к нему голову. В сумерках его лицо вдруг показалось мне почти таким, каким было много лет назад, когда мы только начинали строить этот дом. Тогда он таскал кирпичи на себе, а я стояла рядом и подавала раствор. Тогда он действительно многое делал сам. И тогда я правда видела, как он устаёт.
— Когда ты в последний раз полол грядки? — спросила я.
Он задумался, нахмурился.
— Не помню, — честно признался он.
— Вот и я не помню, — сказала я. — Потому что ты этим никогда не занимался. Ты копал — да. А дальше была моя часть: посадить, прополоть, полить, окучить, выкопать, перебрать, спустить в погреб, закатать банки. И я не говорю, что это трагедия. Это была моя работа, я к ней привыкла. Но когда ты берёшь полный мешок моей семенной картошки и отдаёшь Игорю, можно хотя бы спросить меня.
Дмитрий долго не отвечал. В доме было совсем тихо, только старые бабушкины часы на кухне мерно отсчитывали минуты.
— Я думал, ты не против, — произнёс он наконец. — Ты же всегда улыбалась.
— Я улыбалась потому, что при людях неловко устраивать разговоры, — ответила я. — А не потому, что мне всё равно.
— Так надо было сказать.
— А как? — я усмехнулась без веселья. — Скажи я при гостях, что картошку отдавать не хочу, сразу вышло бы, что я жадная. Что мне жалко мешка для твоих друзей.
— А тебе жалко?
Я не ответила сразу. Сама задумалась, прислушалась к себе. Действительно ли мне было жалко той картошки?
— Не картошки мне жалко, — сказала я наконец. — Мне свою спину жалко. Понимаешь разницу?
Он промолчал. Но я видела: он старается понять. Не отмахнуться, не перевести всё в шутку, а именно разобраться. Дмитрию шестьдесят три, он всю жизнь проработал на стройке, у него тоже болит спина. Просто он привык терпеть и не считает боль причиной что-то менять. Ему было трудно принять, что я вдруг поставила своё самочувствие выше привычного порядка.
Для него всегда имело значение, что скажут люди. Что подумают друзья. Что спросит сестра осенью: «А свёклы в этом году нет?» Как посмотрят соседи на мой огород, засеянный сидератами. Он жил в мире, где чужое мнение весило почти столько же, сколько собственное. А я вдруг перестала в этот мир помещаться. И это его не разозлило — скорее испугало.
— А в следующем году как будет? — тихо спросил он.
— Посмотрим, — ответила я. — Может, посажу ещё меньше. Может, оставлю только огурцы и зелень. А может, вообще часть участка засею газоном. У всех во дворах газоны есть, а у меня за всю жизнь ни разу не было. Хочу попробовать.
Дмитрий тяжело вздохнул. Но спорить не стал. И, наверное, это оказалось самым главным.
