Она осторожно провела ладонью по его щеке и попыталась улыбнуться. Улыбка получилась неровная, усталая, почти болезненная, но всё же живая.
— Верю, — тихо ответила она. — Я знаю, Артёмушка. Знаю, что ты будешь приезжать.
После этих слов Валентина Сергеевна ушла в спальню — собирать то немногое, что ей теперь позволено было взять с собой.
Из-под кровати она вытащила старую дорожную сумку. Не современный чемодан с колёсиками, не яркую спортивную сумку из магазина, а прежнюю, потрёпанную, с потускневшей тканью и молнией, которая давно заедала на углах. Когда-то именно с ней они ездили с Артёмом к морю. Ему тогда было лет пять: он пугался накатывающих волн и так вцеплялся в её пальцы, что потом на коже оставались маленькие следы от ногтей. С этой же сумкой она навещала сестру в селе. И с ней же когда-то в последний раз провожала мужа в больницу.
Валентина Сергеевна положила внутрь ночную сорочку, тёплую шаль, лекарства, очки, несколько мелочей первой необходимости. Потом достала фотоальбом.
Его она не сразу убрала. Долго держала в руках, словно оттягивая последнюю минуту, и медленно перелистнула несколько страниц. На первой фотографии Артём был совсем крошечный — сморщенный, красный, возмущённо кричащий так громко, что медсёстры вокруг улыбались. На другой ему три года: он сидит у неё на коленях и тянет ручку к блестящей ёлочной игрушке. Дальше — первый школьный день: белая рубашка, огромный букет гладиолусов, глаза настороженные и растерянные. А вот они вдвоём у моря: он в смешной панамке, она в том купальнике, который потом выгорел под солнцем почти добела.
Она закрыла альбом, провела ладонью по обложке и аккуратно уложила его в сумку.
Артём всё это время стоял у дверного косяка. Молчал. Не всхлипывал, не устраивал сцен, не бросался к ней, как маленькие дети, которые не понимают, почему взрослые уходят. Он просто смотрел, как бабушка складывает в старую дорожную сумку остатки своей прежней жизни.
Когда она в последний раз обвела комнату взглядом, проверяя, не осталось ли чего-то важного, он вдруг вошёл, взял с тумбочки её очки и протянул ей. Она и правда забыла их там.
Валентина Сергеевна приняла очки и спрятала в боковой карман.
— Спасибо, родной, — сказала она.
Артём только кивнул.
В прихожей она застегнула пальто, поправила платок. Дмитрий поднял сумку. Ольга уже ждала за порогом, на лестничной площадке, и всем своим напряжённым видом давала понять: пора, больше тянуть нельзя. Валентина Сергеевна вышла из квартиры и не обернулась. Не потому, что ей было всё равно. Наоборот — именно потому, что если бы она посмотрела назад, то, возможно, уже не нашла бы в себе сил сделать ещё один шаг.
Лишь на мгновение её взгляд зацепился за кухонное окно, которое было видно с площадки. На мутном, старом стекле, покрытом мелкими царапинами и инеем, всё ещё проступали следы детских пальцев Артёма. Когда он был маленьким, он рисовал там звёздочки. Прошло столько лет, а они будто не исчезли.
Потом дверь закрылась.
Замок коротко щёлкнул.
И вместе с этим звуком дом для неё закончился.
В пансионате стоял тяжёлый запах хлорки и переваренной капусты. Он был плотный, липкий, въедливый. Казалось, им пропитались стены, занавески, постельное бельё, одежда и даже человеческая кожа. Открытая форточка не спасала: запах не уходил, а смешивался с влажным октябрьским воздухом и становился ещё более душным.
Валентину Сергеевну определили в двухместную комнату на втором этаже. Её соседкой оказалась сухая, прямая, будто жердь, пожилая женщина с колючим внимательным взглядом и седым пучком на затылке. Звали её Мария Ивановна. В прошлом она преподавала химию. Когда Валентина Сергеевна вошла с сумкой в руке, Мария Ивановна сидела на кровати, накрыв ноги клетчатым пледом, и заполняла кроссворд. Она подняла голову, оценила новенькую быстрым взглядом с головы до ног и кивнула на свободную кровать.
— Та — ваша. Постельное в тумбочке, полотенце в шкафу. Ужин в шесть. Тут, милая, не живут — тут дожидаются. Так что к запахам особенно не прислушивайтесь.
Валентина Сергеевна опустилась на кровать, застеленную серым казённым покрывалом, и поставила сумку рядом. Матрас оказался жёстким, подушка — тонкой, а от всего вокруг тянуло больничной безличностью.
— Почему же не живут? — едва слышно спросила она.
Мария Ивановна усмехнулась и вписала в клеточки какое-то длинное слово.
— Потому что жизнь — это когда ты сам выбираешь, что съесть утром. А здесь за тебя уже всё решили. Каша. Всегда каша. То овсяная, то манная. Через день меняют — вот и всё разнообразие.
Она немного помолчала, а потом сказала уже не так резко:
— Вы только сразу не пугайтесь. Сначала всем тяжело. Потом человек ко всему привыкает. Главное — занять руки и голову. Я вот кроссвордами спасаюсь.
Валентина Сергеевна легла поверх покрывала и закрыла глаза. Но вместо темноты перед ней сразу возникла её кухня: клеёнка в мелкий цветочек, чашка с васильками на подоконнике, свет из окна. И Артём в дверях спальни — с её очками в руке.
Она не заплакала.
Не в первый день.
Пансионатские дни потянулись вязко и однообразно, как остывший кисель. Подъём в семь. Завтрак в восемь. Овсянка. Врачебный обход в десять. Обед в час — суп с овощами, разваренными почти до бесформенности. Потом тихий час. В четыре — чай с печеньем. В шесть — ужин: пюре и котлета. В десять — отбой.
И так снова. И снова. Без воскресений, без праздников, без различий между вчера и завтра.
Спустя две недели приехал Артём. Валентина Сергеевна узнала его шаги ещё до стука: быстрые, неровные, торопливые. Потом в дверь негромко постучали три раза.
— Бабушка, это я.
Он вошёл раскрасневшийся от холода и сразу протянул ей пакет. Внутри лежали мандарины, яблоки, пачка её любимого печенья с орехами и журнал со сканвордами, который он купил в киоске возле метро.
Они устроились в коридоре на стульях: Мария Ивановна после обеда спала, и тревожить её не хотелось. Артём рассказывал про школу, про новую учительницу физики, которую он описал как «злую, как цепной пёс», и про то, что записался на черчение, потому что там хотя бы можно делать что-то руками и не умирать от скуки. Валентина Сергеевна слушала и не могла оторвать от него глаз. За эти две недели он будто ещё вытянулся. Стал выше, плечи обозначились резче. Голос ломался и звучал уже почти взрослым — низким, чуть хриплым.
Вдруг он оборвал рассказ на середине фразы и спросил:
— А ты как здесь?
— Ничего, — ответила она как можно спокойнее. — Кормят нормально. Люди вежливые. Соседка у меня умная, кроссворды решает целыми днями.
Артём молча смотрел на неё. Потом тихо спросил:
— А твоя чашка… та, с васильками. Она у тебя?
Валентина Сергеевна покачала головой.
— Нет, милый. Осталась дома. На кухне, на подоконнике.
Он опустил взгляд. Сразу понял, что значит это «дома». Та квартира, которую отец уже собирался продавать.
— Я заберу, — сказал он после короткой паузы. — Когда поеду туда. Найду и привезу тебе.
Она накрыла его руку своей ладонью.
— Не надо, Артёмушка. Там, может, уже другие люди. Не ходи туда.
Он не стал спорить. Только стиснул зубы так сильно, что на скулах дрогнули желваки.
Через месяц Дмитрий приехал один. Без Ольги. Без Артёма. Он сел на стул в коридоре, вынул из внутреннего кармана папку с бумагами и положил её себе на колени.
— Мам, квартиру мы продали.
Валентина Сергеевна сидела напротив, держа руки сложенными на коленях. Она знала, что однажды услышит это. Готовилась. Но всё равно слова ударили так, будто воздух выбили из груди.
— И за сколько? — спросила она, хотя сама не понимала, зачем ей это знать. Разве теперь сумма могла что-то изменить?
— Нормально, — уклончиво ответил Дмитрий. — Сейчас неплохой рынок. Часть денег пустим на ремонт, остальное — на твоё содержание здесь. Так что ты не переживай.
Она смотрела на сына и вдруг заметила, до чего же он похож на отца. Такой же лоб, такие же густые брови, тот же привычный жест, которым он поправлял волосы. Только характер, видно, достался от кого-то чужого, неизвестного.
— Димочка, — негромко произнесла она. — А смородиновый куст под окном… Вы его выкопали или оставили?
Он замер на секунду, нахмурился. По лицу было видно: он пытается понять, о чём речь. Какой ещё куст. Какая смородина.
— Не помню, мам. Там теперь новые владельцы, они сами решат, что им делать.
Валентина Сергеевна кивнула. Медленно, почти незаметно.
— Ясно, — сказала она. — Пусть решают.
И именно в эту минуту внутри у неё что-то оборвалось. Не громко, не с треском, не так, как ломается ветка. Скорее тихо, как перетирается тонкая ниточка, которую слишком долго тянули в разные стороны. Она вдруг поняла: её дом исчез не тогда, когда были подписаны бумаги о продаже. Он исчез раньше — в тот миг, когда её родной сын не смог вспомнить куст смородины, посаженный ею в год его рождения.
После этого Валентина Сергеевна больше ни о чём его не спрашивала.
Артём же продолжал навещать её регулярно.
