На подоконнике, рядом с цветочным горшком, снова воцарился прежний порядок.
Дымка тут же заняла освободившийся стул. Она уселась, поджав лапы, и уставилась на меня тем самым кошачьим взглядом, в котором будто смешаны тревога, любопытство и полное непонимание человеческих бед. Я погладила её за ухом, на секунду задержала ладонь на мягкой шерсти, а потом вышла в коридор, к книжному шкафу.
Тройка на сессии сама по себе не конец света. Это не клеймо и не катастрофа. На первом курсе у студентов один зачёт сменяет другой, экзамены идут почти без передышки, и неудачные оценки случаются даже у старательных ребят. Но Марина ведь не сказала: «Я расстроилась, давайте вместе поймём, где я ошиблась». Она произнесла совсем другое: «Это из-за вас».
И в этой фразе было главное. Она просто сняла с себя всю ответственность и переложила её на меня. Целиком. Без малейшей попытки вспомнить, сколько усилий приложила сама.
Вот это и резануло больнее всего.
Я снова прошла на кухню и опустилась на стул. Учебник по-прежнему лежал раскрытым передо мной: тёмно-синяя обложка, белое название, аккуратная закладка из плотного картона между страницами.
Я не могу сказать, что осуждала Марину безоговорочно. Точнее, осуждала, но не так грубо и прямолинейно, как это могло бы прозвучать со стороны. Я хорошо помню себя девятнадцатилетней. В таком возрасте всё кажется резким, контрастным, без полутонов. Если что-то сорвалось, разум тут же ищет виновного.
Сказать себе: «Я сама недоработала» — трудно. Это ведь означает признать неудачу своей и взять её на себя. А если виноват другой человек, тогда ты уже вроде бы не проигравший, а пострадавший от обстоятельств. Так устроена защита психики, я это понимаю. Но понимание не всегда равно согласию.
Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я собиралась пойти в ванную — просто умыться, смыть с лица усталость и этот тяжёлый день. На экране высветилось имя Оксаны. Я посмотрела на него пару секунд и нажала кнопку ответа.
— Ирина, добрый вечер. Марина только что вернулась домой. Говорит, вы поссорились.
В голосе Оксаны слышалась осторожность, но паники не было. Она вообще женщина сдержанная, её нелегко вывести из равновесия. Наверное, сказались годы работы с документами, расчётами и бесконечными разговорами с жильцами, которым вечно что-то не так.
— Мы не ссорились, — спокойно ответила я. — Она сказала то, что хотела сказать, а я её выслушала. Ты знаешь, в чём она меня обвинила?
— Знаю, — после короткой паузы сказала Оксана. — Она говорит, что в университете преподаватель объясняет иначе. Что твоя система не совпадает с их требованиями. Мол, ты даёшь одно, а спрашивают с неё другое, и она из-за этого путается.
Я промолчала. В этих словах, если отбросить тон, была доля правды. Каждый преподаватель действительно выстраивает предмет по-своему. Даже хорошее знание языка не гарантирует, что метод совпадёт с конкретной университетской программой.
— Поняла, — сказала я наконец. — Значит, ей правда лучше заниматься с человеком, который знает их требования изнутри. Пусть найдёт репетитора под университетский курс. Я больше вмешиваться не стану.
Оксана тяжело выдохнула в трубку.
— Ирина, она просто сорвалась. Ты же знаешь Маринин характер. Она уже, наверное, сама жалеет, только первая не признается.
— Дело не в том, жалеет она сейчас или нет, — произнесла я. — Важно, что она вообще позволила себе так сказать. Слова не исчезают только потому, что их произнесли в раздражении.
Оксана на несколько секунд замолчала. Потом тихо сказала, что поняла, попрощалась и отключилась.
Я отнесла телефон в комнату и поставила его на зарядку. Дымка, как маленькая серая тень, пришла следом и устроилась в кресле, свернувшись плотным пушистым клубком.
Я включила настольную лампу и села напротив. На журнальном столике лежал роман, который я начала читать ещё на прошлой неделе. Я взяла книгу, раскрыла на нужной странице, но буквы тут же поплыли перед глазами. В голове снова и снова всплывало лицо Марины.
Что именно я чувствовала? Наверное, не обиду. Обида бывает тогда, когда ты рассчитывал на благодарность, а её не получил. Я на благодарность не рассчитывала. Я занималась с ней не ради красивых слов и не ради признания. Просто считала, что так правильно. Что это нужно. Что я могу ей помочь — значит, должна помочь.
Четыре года — немалый срок. За четыре года человек способен выучить язык с самых основ до уверенного владения. За четыре года можно построить дом, посадить сад, изменить профессию. Можно повлиять на формирование характера — не целиком, конечно, но хотя бы в чём-то важном. Мне казалось, что между мной и Мариной за это время возникла прочная связь, которая выдержит обычные недоразумения и временные неудачи.
Но оказалось иначе. Эта связь, как выяснилось, существовала только при одном условии: пока оценки хорошие, я полезна и права. Стоило результату ухудшиться — и я мгновенно превратилась в виноватую.
Исчезла не благодарность. Исчезло уважение. А может, его и не было таким, каким я его себе придумала. Возможно, для Марины я всё это время оставалась всего лишь тётей, которая бесплатно помогает: привычной, удобной, всегда доступной, но вовсе не человеком, чьё мнение имеет настоящий вес.
