Порой — об Артёме. А порой принималась вспоминать прошлое так, будто кто-то аккуратно вырезал из него все острые места и оставил только приличную картинку.
Как-то раз она сказала, что наша свадьба, если честно, была очень красивой.
Я чихнула.
После короткой паузы Наталья Сергеевна осторожно посоветовала мне всё-таки показаться аллергологу. Я ответила, что, возможно, когда-нибудь так и сделаю.
После звонка я ещё минут пять ходила с улыбкой.
Прошло пять лет со дня той свадьбы. Наталья Сергеевна набрала меня поздно вечером, когда я уже запирала мастерскую и проверяла, выключила ли воду.
Говорила она непривычно глухо. В её голосе не осталось прежней твёрдой, звенящей уверенности, которой она когда-то могла разрезать любую фразу пополам.
Она сказала, что почти перестала выходить из квартиры. Что Артём давно не заезжал. Что подруга, с которой они раньше встречались, уехала к дочери, и теперь дни тянутся совсем одинаковые.
Потом на линии повисла тишина.
А следом Наталья Сергеевна предложила мне как-нибудь заглянуть. Просто так. На чай. Потому что одной, призналась она, бывает очень тяжело.
Я опёрлась бедром о рабочий стол. Перед глазами внезапно вспыхнул тот зал: белое платье, колонна, за которой пряталась мама, и Наталья Сергеевна, склонившаяся к моему уху.
«Сиди в углу. Не позорь нас перед людьми».
Конечно, можно было приехать. Простить красиво, с достоинством, стать той самой благородной женщиной из правильной истории, где всё заканчивается мудрым объятием и общим чаепитием.
Только я никогда не была особенно хороша в роли правильной женщины.
Я сказала, что не приду.
Наталья Сергеевна долго не отвечала. Потом тихо спросила, неужели я так и не смогла её простить.
— Я уже давно на вас не злюсь, — сказала я.
И нос даже не дрогнул. Значит, это была правда.
Она вздохнула едва слышно и начала объяснять, что никогда не желала мне ничего дурного. Что хотела только как лучше. Что старалась помочь нам с Артёмом стать нормальной семьёй.
Вот тут нос мгновенно свело, и я чихнула.
На другом конце провода наступила такая тишина, будто там выключили звук. Я достала салфетку, вытерла нос и вдруг улыбнулась. Пять лет прошло, а тело всё ещё безошибочно узнавало знакомую интонацию.
Я извинилась.
Наталья Сергеевна спросила, снова ли это моя аллергия.
— Да, — сказала я. — Очень редкая разновидность.
Кажется, именно тогда она впервые о чём-то догадалась. Во всяком случае, голос у неё изменился.
— Ты считаешь, что я лгу?
Я немного помолчала. Вопрос был не таким простым. Мне казалось, себе она действительно не врала. Она искренне верила, что её давление — это забота, её контроль — помощь, а её жестокость — воспитание. Наверное, именно поэтому нам больше и нечего было обсуждать.
Она молчала.
Тогда я сказала уже мягче:
— Я не желаю вам плохого. Правда. Но возвращаться туда, где мне снова будут объяснять, как мне сидеть, говорить, выглядеть и жить, я не хочу.
Наталья Сергеевна напомнила, что с тех пор прошло много лет.
Я согласилась. Именно поэтому теперь я могла произнести своё «нет» спокойно, без дрожи и без желания что-то доказать.
Мы пожелали друг другу доброй ночи. Без крика. Без торжественной речи о справедливости. Без победителя и проигравшей.
Через неделю мне позвонил Артём.
К тому времени мы общались редко, но уже без прежней боли. Ровно, почти дружелюбно.
Он спросил, правда ли его мать приглашала меня к себе.
Я подтвердила.
Артём усмехнулся и сказал, что теперь Наталья Сергеевна каждый день рассказывает ему, какая она самостоятельная, как прекрасно себя чувствует и как совершенно не страдает от одиночества.
Я чихнула.
В трубке раздался смех.
Тот самый, который я помнила ещё по нашей кухне, по лилиям и той нелепой истории с секретаршей.
— Твоя система всё ещё работает? — спросил Артём.
— Как точный часовой механизм, — ответила я.
Тогда он предложил провести контрольную проверку и снова разыграть сюжет про внезапную любовь к секретарше.
Я напомнила, что секретарша у него уже три года как другая.
Артём заявил, что новая участница только добавляет драматизма. Я великодушно разрешила начинать.
Он выдержал паузу, набрал в голосе трагической серьёзности и произнёс:
— Я всё понял. Всю жизнь я любил только её.
Мой нос не отреагировал вообще.
Я удивилась:
— Ничего себе.
Артём тоже замолчал. Потом осторожно попросил подождать.
Я не выдержала и рассмеялась. Похоже, моя безупречная система дала сбой.
И тут он признался, что нынешнюю секретаршу, по сути, даже не знает, потому что давно работает удалённо и видит её разве что в рабочей переписке.
Только спустя несколько секунд в носу защекотало, и я всё-таки чихнула.
Артём с явным облегчением выдохнул. Сказал, что уже испугался: вдруг ему теперь придётся всю оставшуюся жизнь говорить исключительно правду.
Я заметила, что для него это была бы слишком резкая перемена привычного уклада.
Мы ещё немного смеялись.
И именно тогда я окончательно поняла одну простую вещь: наш брак закончился, но это не значит, что всё доброе, что в нём когда-то было, обязано задним числом испортиться.
Артём правда меня любил.
Просто в тот момент ему не хватило смелости любить меня громче, чем слушаться мать.
Я не знаю, останется ли Наталья Сергеевна одна до конца своих дней. Ей чуть больше шестидесяти. В таком возрасте ещё можно многое изменить: позвонить сыну без упрёков, встретиться со старыми подругами не ради красивого ресторана, а ради разговора, однажды честно признать, что забота, после которой другому человеку приходится становиться меньше, — это не забота.
Я не выносила ей пожизненный приговор.
Но тот вечер запомнился мне очень отчётливо.
Я стояла в пустой мастерской. На следующий день у меня было сразу две свадьбы. В воздухе смешивались запахи эвкалипта, свежих роз, влажной зелени и упаковочной бумаги. И вдруг мне стало смешно.
Когда-то на собственной свадьбе мне велели сидеть в углу, чтобы я не портила чужой праздник.
А теперь я сама помогала людям делать их свадьбы красивыми. И они платили мне за вкус, за решения, за то самое мнение, которое когда-то предлагали спрятать подальше. Иногда даже переспрашивали дважды.
По-моему, это гораздо изящнее любой мести.
Я не бросилась спасать Наталью Сергеевну от одиночества. Но и радоваться её одиночеству не хочу.
Просто есть люди, которые всю жизнь расставляют остальных по местам: этого — ближе к центру, того — подальше, эту — за колонну, следующую — в угол.
А потом однажды смотрят вокруг и видят перед собой безупречно накрытый, но совершенно пустой стол.
И если Наталья Сергеевна когда-нибудь скажет, что искренне не понимает, как так вышло…
Боюсь, мне опять понадобится салфетка.
