Некоторое время мы просто молчали. Потом я потянулась к вазочке, взяла мамино печенье — хрупкое, песочное, такое, как она всегда пекла, — отломила кусочек и медленно прожевала. Поднялась, собрала со стола чашки и унесла их в дом.
На кухне всё оставалось прежним: мягкий свет под потолком, календарь возле двери, пёстрые магниты на холодильнике, полотенце на своём крючке. Будто за окном ничего не случилось. Будто вечер был самым обычным.
Мама зашла следом и поставила на плиту старый чайник со свистком. Электрический она не любила — уверяла, что вода после него «не такая».
— Он ведь больше не появится? — спросила она негромко.
— Не знаю, мам. Но если снова приедет — сразу звони участковому. Все документы у нас есть, всё оформлено законно.
Я смотрела, как внутри чайника начинает дрожать вода, и думала о том, сколько похожих историй происходит вокруг. Люди разводятся, делят жильё, шкафы, ложки, старые сервизы. А потом кто-то всё равно пытается присвоить себе то, что никогда ему не принадлежало: чужие воспоминания, чужой участок, чужое право на спокойствие. И оправдание всегда находится одно и то же: «Я же там бывал. Я же помогал. Я же почти семья». Словно семья — это дачный кооператив, где достаточно однажды внести трудодень, чтобы получить долю.
В ту ночь я осталась у мамы.
Утром мы разобрали старый ящик с инструментами в сарае. Среди ржавых гвоздей и ключей нашёлся складной нож, который Дмитрий когда-то любил точить по вечерам, сидя на ступеньках крыльца. Я молча положила его в коробку. Туда же отправились катушка лески, две отвёртки и ещё несколько мелочей, явно его. Коробку я заклеила скотчем, вывела на ней адрес и решила отправить почтой. Чтобы у него не осталось даже такого предлога — заехать «за своим».
Мама тем временем ходила по грядкам и подвязывала помидоры. Я смотрела на неё из окна и вспоминала папины слова: «Дача нужна для того, чтобы там становилось тихо на душе. Если тишины нет — какой в ней смысл?»
Тишины пока не было. Но ключей у Дмитрия уже тоже не было.
Спустя три дня он всё-таки позвонил. Не мне — маме.
— Светлана Павловна, я хочу забрать кусты смородины, которые посадил три года назад. Это мой сорт, я его специально заказывал.
Мама сразу набрала меня.
— Что ему ответить?
— Скажи, пусть едет в питомник и покупает себе новые. Всё, что пустило корни в нашей земле, его собственностью не является. Так и скажи: вросло — значит, не твоё.
Она передала почти дословно. Дмитрий молча сбросил звонок.
После этого он больше не появлялся и не звонил. Хотя я уверена: где-нибудь он до сих пор рассказывает, как бывшая жена выгнала его с «родной» дачи и лишила всего нажитого. Наверняка в его версии он — единственный пострадавший. У каждого ведь своя правда.
Только кроме чужих рассказов есть ещё документ о праве собственности. И есть мама, которая теперь выходит в сад без внутреннего ожидания, что у калитки внезапно притормозит незнакомая машина.
Тем летом мы сами жарили шашлык — в беседке, под фонарём. Вокруг было спокойно.
Когда я переставляла табуретку, под столом блеснула старая монета — пять гривен, потемневшая, с тризубом. Дмитрий всегда рассыпал мелочь где попало. Я повертела её между пальцами, потом отнесла на кухню и положила в ящик, где лежали ключи от сарая.
Пусть лежит.
