Пахло свежей древесной пылью и лаком.
Наталья Сергеевна замерла прямо у входа: один сапог всё ещё на ноге, в руке сумка, где перекатывались три пустые банки и глухо постукивала чужая пластиковая крышка от контейнера.
Последние трое суток она провела у Дарьи. Матвей свалился с температурой почти под тридцать девять, зять уехал в командировку, а Дарья сидела дома над срочным отчётом — какая уж там помощь. Три дня подряд: морсы, градусник, уговоры «ну открой ротик», сон урывками на детском диванчике, где какая-то пружина упиралась точно под лопатку. Всю дорогу в маршрутке Наталья Сергеевна думала только об одном: добраться до своей кровати, поставить свой чайник и включить свой привычный канал ровно в шесть вечера.
Она сняла обувь, сделала несколько шагов по коридору — и остановилась.
В проёме маленькой комнаты была дверь.
Именно была. Не висела там раньше, не стояла, не существовала. Там всегда оставался открытый прямоугольник стены. Двадцать лет назад, когда они затеяли ремонт «чтобы не хуже, чем у людей», Наталья Сергеевна сама настояла, чтобы дверь сняли. Сама позвала Вадима с четвёртого этажа, и они вдвоём стащили её вниз, а потом отвезли на дачу, приспособив к сараю. «Андрей, ну зачем она нам? Только воздух перекрывает. Без неё просторнее», — говорила она тогда. Он вроде бы тихо возразил: «Пусть бы осталась», — но она уже прикладывала рулетку к косяку.
Теперь в этом месте стояла новая дверь. Светлая, под дуб, с матовым стеклянным окошком в верхней части. Ручка — тяжёлая, аккуратная, с блестящей круглой накладкой посередине.
И с защёлкой.
Первая мысль почему-то оказалась совсем бытовой и глупой: «Господи, тысяч десять гривен, наверное, вместе с установкой».
А вторая накатила сразу следом — ледяная.
Дверь была чуть приоткрыта. В комнате, сидя к ней спиной на корточках, Андрей Павлович подтягивал шуруповёртом нижнюю петлю.
Наталья Сергеевна заглянула внутрь.
Исчез велотренажёр. Не было коробок с ёлочными игрушками. Пропали два мешка старых вещей, которые годами лежали «на дачу». У стены стоял диван — старый, зато чистый, накрытый клетчатым пледом. Возле окна появилась тумбочка. На ней — маленький белый чайник, литровый. Одна кружка. Одна тарелка. Стопка книг о рыбалке и старенький приёмник.
— Андрей.
— Угу, — отозвался он, даже не повернув головы.
— Это что такое?
— Дверь.
— Я вижу, что дверь. Для чего?
Шуруповёрт коротко взвизгнул. Андрей Павлович пальцем проверил, как ходит петля, чуть поправил её и снова нажал на кнопку.
— Чтобы закрывать можно было.
Наталья Сергеевна открыла рот — и вдруг не нашла, с какого слова начать. Обычно с этим у неё трудностей не бывало. Слова всегда стояли наготове, ровными рядами, как банки в погребе: по порядку, по годам, по крышкам.
— Ты не мог хотя бы предупредить? Я возвращаюсь домой, а тут стружка, запах лака… посторонние люди, выходит, по квартире ходили?
— Никто не ходил. Я сам поставил.
— Андрей!
Он поднялся, отряхнул колени. На нём была старая футболка, на которой ещё угадывалось пятно от логотипа фирмы, закрывшейся лет пятнадцать назад. Посмотрел спокойно, без раздражения.
И вот это спокойствие оказалось самым пугающим. Крик она бы поняла. Они, конечно, кричали друг на друга — раза три за всю совместную жизнь, и каждый раз после этого мирились за тарелкой борща. Но этот ровный голос, этот неподвижный взгляд — с ними было непонятно что делать.
— Я поставил дверь, — произнёс он так буднично, будто сказал: «Я перекрыл воду». — В свою комнату.
И прошёл на кухню мыть руки.
В свою комнату.
Вечером Наталья Сергеевна сварила гречку с курицей — руки надо было чем-то занять. Позвала его ужинать. Он пришёл, сел, поел, сказал: «Спасибо, вкусно», отнёс тарелку в раковину и сам её вымыл. Между прочим, раньше за ним такого почти не водилось. Потом молча ушёл к себе.
В двадцать два сорок за стеной щёлкнула кнопка чайника.
А спустя минуту раздалось тихое:
клац.
Задвижка. Он ещё и задвижку врезал. Изнутри.
Наталья Сергеевна лежала в темноте на своей половине кровати и смотрела, как по потолку проплывают отсветы фар с улицы. Рядом никого не было. И, если уж быть до конца честной, пусто рядом было давно. Только призналась она себе в этом почему-то сейчас.
С апреля.
Господи, ведь правда — с апреля.
Тогда он сказал: «Наталья, я лучше в маленькой полежу. Храплю, ты из-за меня не высыпаешься». А она обрадовалась. Стыдно вспоминать, но обрадовалась: наконец-то нормально поспит.
Семь месяцев она спала одна и называла это удобством.
Во вторник утром приехала Дарья. Без звонка, около одиннадцати, с пакетом мандаринов — прямо как в больницу, честное слово.
— Мам, привет. Я ненадолго, минут на тридцать. Матвея забрала Сашина мама, нам после болезни ещё неделю дома сидеть.
— Заходи, чай поставлю. Ты видела, что твой отец выкинул?
Дарья сняла обувь, повесила куртку и так тяжело вздохнула, что Наталья Сергеевна сразу поняла: дочь приехала не просто так.
— Мам. Папа просил тебе передать.
— Что значит — просил передать? Он язык потерял? Теперь через дочь со мной разговаривает?
— Мам, сядь, пожалуйста. И только не начинай, я очень тебя прошу.
Они устроились на кухне. Дарья крутила чашку в руках и смотрела не на мать, а в чай.
— Он сказал передать: жить будет в маленькой комнате. Коммунальные, как и раньше, оплачивает. Продукты — пополам, как было. Свои вещи стирать собирается сам, я ему показала, как машинку запускать.
— Ты ему показала?!
— Мам…
— То есть ты знала?
— Знала. С августа. — Дарья наконец подняла глаза. — Он спрашивал у меня, какие сейчас двери нормальные, чтобы не картонные. Мы вместе выбирали. Заказ он оформил в конце августа, привезли только в конце октября.
Под левой ключицей у Натальи Сергеевны неприятно, тонко заныло.
Два месяца он ходил по этой квартире, ел её щи, чинил ей смеситель, ездил вместе с ней на дачу за яблоками — и всё это время ждал, когда привезут дверь.
— Ещё он попросил сказать, что разговаривать пока не готов. Не из вредности. Он так и сказал: пусть она сначала просто поживёт с этим.
— «Поживёт»? Это, между прочим, и моя квартира тоже!
— Мам, он у тебя квартиру не забирает. Он взял себе девять метров.
Дарья помолчала, потом опустила взгляд в стол и сказала тише:
— Он в мае на даче две недели прожил один. Ты знала?
