С датами спорить невозможно.
— Почему ты всё это время молчал? — выдавила она наконец; голос вдруг стал хриплым, будто сел окончательно. — Сказал бы один раз как следует! Громко сказал бы — я бы поняла!
И тогда Андрей Павлович произнёс такое, после чего Наталья Сергеевна ясно ощутила: дело уже не в том, что «плохо» или «сложно». Дело в том, что поздно.
— Наталья, я ведь не молчу тебе назло. Я просто больше не прошу.
— Как это — больше не просишь?
— А вот так. — Он отвёл взгляд к окну, за которым торчал голый тополь. — Ты замечаешь только то, что звучит громко. А я громко не умею. У меня отец умел — так умел, что мне на всю жизнь хватило. Я двадцать лет просил нормально, тихо. Это как стучаться в дверь по-человечески: стучишь, стучишь, а внутри телевизор орёт. Потом рука сама опускается. Не потому что обида. Просто сил уже нет.
Он поднялся, взял со стола зелёный будильник.
— Я никуда не ушёл. Я здесь, в этой же квартире. Мне только нужен угол, где мои вещи не тронут, не выбросят и не переставят без спроса. Девять метров, Наталья. Разве это много?
Он ушёл к себе. Следом щёлкнула задвижка. На часах было двадцать два сорок.
В воскресенье Наталья Сергеевна отправилась к матери. Идти было недалеко: два двора, старая кирпичная пятиэтажка, первый этаж. Лидии Юрьевне исполнилось восемьдесят три, ходунки стояли в углу, но она называла их «для интерьера» и сердито добавляла, что развалиной себя ещё не считает.
Мать всю жизнь была её защитницей. Что бы Наталья ни сказала и ни сделала, Лидия Юрьевна заранее занимала её сторону: дочь права, остальные просто не понимают.
Наталья села у неё на кухне и выложила всё разом. Про дверь. Про задвижку. Про диван Вадима. Про кухню Валентины. Про Полтаву. И про то, что Дарья знала обо всём ещё с августа и даже помогала отцу выбирать эту самую дверь.
Она уже ждала привычной поддержки. Сейчас мать всплеснёт руками, скажет: «Да что ж он творит!» — и на душе станет хоть немного легче.
Но Лидия Юрьевна молчала. Долго. Только катала пальцем крошку по клеёнке.
— Доченька, — сказала она наконец. — А ведь он прав.
Наталья Сергеевна даже рассмеялась. Не зло — от полной растерянности, искренне.
— Мам, ты сейчас серьёзно? Ты вообще поняла, что я рассказала? Он дверь в квартире поставил! С задвижкой!
— Поняла. — Мать тяжело вздохнула, с тонким свистом. — Я у вас одиннадцать лет подряд всё лето жила, Наталья. Видела я достаточно.
— И что же ты такого видела?
— Видела, как ты за него отвечаешь. Всегда. Он только рот откроет, а ты уже закончила фразу вместо него. Я знаю, ты не со зла. Ты быстрая, тебе кажется, что так удобнее. Только человек после этого закрывает рот и сидит молча.
— Мама!
— И ещё. — Лидия Юрьевна подняла на неё выцветшие, но всё ещё внимательные глаза. — При посторонних ты называла его «мой-то». «Мой-то опять что-то придумал». «Да что с него взять». Ты думала, это по-домашнему, ласково. А это не ласково, Наталья.
У Натальи Сергеевны дрогнул подбородок. Она тут же разозлилась на себя за эту слабость.
— Я его тридцать лет кормлю, стираю, дом на себе держу!
— А он тебе тридцать лет то кран чинил, то колёса менял, то меня на рентген возил. — Мать помолчала. — Мы в наше время тоже так жили: муж терпит, жена распоряжается, вроде все целы. Только я теперь одна сижу и твоего отца вспоминаю. Он ведь тоже тихий был. Во Львов хотел съездить. Тридцать лет говорил. Так и не собрались.
Обе замолчали.
— Ты только не реви, — сказала Лидия Юрьевна уже мягче. — Пойди домой и послушай человека. Просто послушай. Ни разу не перебей. Сможешь хоть один раз в жизни не влезть поперёк?
Обратно Наталья Сергеевна пошла пешком, хотя обычно проезжала эти две остановки. Ноябрьский ветер бил в лицо, руки она спрятала в карманы и шла медленно, будто оттягивая возвращение.
В понедельник она решила испечь пирог.
С горбушей и рисом, на дрожжевом тесте — тот самый, который Андрей Павлович любил ещё с 1997 года. Она не бралась за него лет пять: слишком много возни. Тесто должно подняться дважды, рыбу надо разобрать от костей, лук отдельно припустить. Встала она в шесть утра. К обеду болела спина, мука лежала повсюду — даже на телефоне.
И ещё она придумала поездку. Залезла в интернет, нашла базу на Шацких озёрах. Домики прямо у воды, 2400 грн за ночь, лодку можно взять напрокат. Сделала скриншот. Потом достала блокнот и своим аккуратным почерком с завитушками записала: «Май. 6 ночей. Лодка есть».
Андрей Павлович вернулся в восьмом часу вечера, продрогший, с запахом котельной на куртке.
— Андрей, иди руки мой. Я пирог испекла.
Он долго стоял у раковины. Потом вышел, взглянул на стол. А стол был накрыт почти празднично: скатерть, две тарелки, пирог в середине — ещё тёплый, с блестящей румяной коркой.
— Спасибо, — сказал он.
Он ел неторопливо, аккуратно, молча. Взял два куска. Потом даже похвалил: вкусный пирог, как раньше.
Наталья Сергеевна вдохнула поглубже.
— Андрей, я тут кое-что посмотрела. — Она подвинула к нему телефон экраном вперёд. — Вот. Шацкие озёра. В мае, на шесть ночей. Домик у самой воды. И лодка есть. Я в этом году огурцы сажать не буду, хватит с них. Поедем?
Он взял телефон и посмотрел по-настоящему. Не для вида. Не отмахнулся. Даже провёл пальцем по экрану, пролистал фотографии.
Потом положил телефон на стол экраном вниз.
— Наталья, давай не сегодня.
— Почему не сегодня? До мая всего полгода, потом всё разберут…
— Я устал. Правда. Смена тяжёлая была.
Он поднялся, отнёс тарелку к раковине, вымыл её, вытер руки.
— Пирог очень хороший. Спасибо тебе.
Уже в дверях он обернулся и тихо добавил:
— Спокойной ночи.
Щёлкнула задвижка.
И вот тогда её накрыло по-настоящему. Не тогда, когда он перечислял годы и даты. Не тогда, когда мать сказала: «Он прав». А в тот миг, когда муж поблагодарил её за пирог. Вежливо, ровно, как благодарят хозяйку в чужом доме.
Наталья Сергеевна осталась одна на кухне. Перед ней лежала половина пирога. На столе стояла одна тарелка, потому что вторую Андрей Павлович уже вымыл и убрал. И эта скатерть — нарядная, нелепая, будто выставленная не к месту.
Холодильник глухо гудел. За стеной начинал закипать его маленький чайник — у него звук был другой, тонкий, не такой, как у её большого. Потом раздался щелчок. Следом скрипнули старые пружины дивана Вадима.
И Наталья Сергеевна вдруг поняла: теперь она, наверное, до конца жизни будет слышать эту короткую цепочку звуков — чайник, щелчок, пружины.
А потом пришло ещё одно, самое страшное понимание: она не могла назвать точный день.
У других людей всё проще: изменил, ушёл, накричал, проиграл деньги. Есть дата, есть событие, от которого можно оттолкнуться. А у неё не было ни одного такого дня, про который скажешь: «Вот тогда всё и случилось». Где-то между огурцами и рентгеном, между её вечными «Андрей, потом», «Андрей, не сейчас», «Андрей, какие Шацкие озёра», между двумя выброшенными ящиками человек тихо исчезал из её жизни.
