Я проснулся в шесть двенадцать. Будильник молчал — глаза распахнулись сами, резко, как это бывало уже много раз. Наталья лежала ко мне спиной, укрывшись почти с головой: одеяло доходило до самых ушей. Я задержал на ней взгляд — на секунду, может, чуть дольше. Потом осторожно поднялся, стараясь, чтобы кровать не издала ни звука, и вышел на кухню, по дороге заглянув в туалет.
На кухне я поставил себе кофе. Обычный растворимый, «Якобс». Наталья признаёт только молотый, но молотый закончился ещё в четверг, а до магазина я так и не добрался. Я стоял возле окна, пил горьковатый кофе и смотрел во двор. Третий этаж, северная сторона. Если немного высунуться, можно увидеть узкую полосу Тетерева: тусклая вода, низкое серое небо, такой же серый парапет набережной. За семь лет я к этому пейзажу не привык. Не потому, что он был некрасивым. Просто каждый раз думал: река течёт себе дальше, ей безразлично всё, а мне почему-то нет.
Полина ещё спала. Я заглянул к ней, чтобы поправить одеяло. Она свернулась клубком, почти как котёнок, а рядом со стулом у кровати стоял футляр со скрипкой. На тумбочке лежали книги стопкой. Я машинально прочитал корешки: «Алиса в Стране чудес», Драгунский, сверху — обычная тетрадь в клетку. Рука сама потянулась открыть её, но я остановился. Это её вещь. Не моя. Как-нибудь потом.
Из дома я вышел в семь. Перед уходом наклонился и поцеловал Наталью в висок. Она даже не пошевелилась. Спала ли она на самом деле или просто делала вид — я не понял. Уже давно не понимал.
Я работаю технологом на мебельной фабрике. Слежу, как ложится ламинат на плиту, насколько плотно садится кромка, где фреза начинает рвать материал или даёт микротрещину. Я знаю деталь ещё до того, как её пустят под раскрой. Не хвастаюсь — просто это моя работа, и я умею её делать. Начальник, Анатолий, иногда говорит:
— Дмитрий, у тебя глаз будто рентген.
Конечно, он преувеличивает. Но если с заготовкой что-то не так, я обычно замечаю. В предметах — да. В людях — почти никогда.
Вернулся я около семи вечера. Разулся у порога. Наталья лежала на диване: одна нога свесилась вниз, тапочек валялся на полу, телефон зажат в руке. Когда я вошёл, она не повернула головы. Может, не услышала. А может, услышала, но ей было всё равно.
Я достал из холодильника вчерашний куриный суп и поставил его греться. Долил немного воды — за ночь он стал гуще, выкипел. Полина сидела за столом и решала математику. В тетради была задача про поезд: «Из пункта А в пункт Б выехал поезд со скоростью 60 км/ч…» А в уголке страницы Полина выводила скрипичный ключ — маленький, ровный, с аккуратным завитком.
— Из пункта А, значит, — сказал я, наклоняясь к её тетради. — А что тогда в пункте Б?
Она не подняла головы.
— Не знаю. Наверное, пункт Б.
— Звучит убедительно.
Я поставил перед ней тарелку. Потом налил себе. Потом — Наталье. Её тарелку отнёс к дивану и поставил на журнальный столик рядом с телефоном. Наталья даже не взглянула. Я сел напротив.
— Наташ, я тебе крем купил. За двести гривен. Тот, который ты просила.
— Мм.
— В «Олимпии» нашёл, на Киевской. Ты говорила, что там он точно бывает.
— Мм.
Я ел суп. Полина тоже ела. Наталья к тарелке не притронулась. Экран её телефона то вспыхивал, то гас. Краем глаза я видел: белый борт яхты, бирюзовая вода, подпись — «Монако». Потом — столик с ужином и вид на Дуомо. Милан. Потом снова яхта. Наталья тяжело вздохнула — медленно, глубоко, будто ей не хватало воздуха.
— Наташ, суп остынет.
— Потом.
После ужина я вымыл посуду. Горячая вода обжигала руки, средство пахло лимоном. Я вытирал тарелки полотенцем с подсолнухами. Наталья купила его на Житнем рынке года два назад, когда ещё выходила из дома не только по необходимости. Тогда она пропала там часа на три, а вернулась с этим полотенцем, каким-то сыром, пакорой и грустными глазами. Помню, сказала:
— Дмитрий, Житомир — это дыра.
Полина оторвалась от тетради:
— Пап, ты завтра на родительское собрание придёшь?
— Приду. А что случилось?
— Мама сказала, что у неё нет времени.
Я промолчал. Только продолжил вытирать руки тем самым полотенцем с подсолнухами.
Наталья в это время комментировала чью-то фотографию. Я слышал, как она печатает вслух, почти шёпотом: «Боже, какая красота, завидую белой завистью». Я смотрел на её спину. Она то ли похудела, то ли просто так лежала, но лопатки торчали остро, и через домашнюю футболку угадывались позвонки.
Квартира была моя. Трёхкомнатная, взятая в ипотеку. Сорок семь платежей — цифра висела на холодильнике на маленьком магните. Каждый месяц я отмечал новый платёж. Без просрочек. Зарплата приходила двадцатого, двадцать второго деньги уходили в банк. Оставалось на продукты, коммуналку, музыкальную школу Полины. На себя почти ничего не оставалось. Да мне и не требовалось. Главное, чтобы Полина была сыта, одета, обута. Чтобы в холодильнике стоял суп. Чтобы кран не капал. Чтобы обои не отходили от стены. Вот это я умел. С этим справлялся.
Наталья уже второй год нигде не работала. Последним местом был кассовый аппарат в «АТБ» на Киевской. Уволилась из-за «нервной атмосферы». Я спорить не стал. До этого она делала маникюр на дому: кушетка, лампа, пилочки, баночки с лаками. Сначала красила ногти знакомым, потом знакомые приводили чужих. Потом Наталья сказала, что клиентки «слишком дешёвые». Я предложил:
— Наташ, может, цену поднять?
Она посмотрела на меня и спросила:
— Дмитрий, за что?
Я тогда не понял, что именно она имела в виду: за что брать больше или за что ей вообще всё это. До маникюра тоже ничего постоянного не было. До «АТБ» — тем более. Я не подсчитывал. Просто знал.
Полине десять лет. Она дочь Натальи от первого мужа. Но для меня она давно стала родной. Учится на отлично, ходит в музыкальную школу, играет на скрипке. Начала в шесть: я отвёл её туда после слов Натальи «пусть хоть чем-нибудь занимается». Сначала Полина упиралась — скрипка казалась ей страшной, слишком деревянной, большой, почти как доска. Потом привыкла. А потом втянулась. Преподавательница, Елена Павловна, говорила:
— У Полины хороший слух. Не абсолютный, но почти.
Ещё Полина читает запоем. У её кровати всегда лежит стопка книг: «Алиса в Стране чудес», Драгунский, «Чарли и шоколадная фабрика». И та самая тетрадь в клетку. Однажды я спросил:
— Полин, а что у тебя там в тетради?
Она сразу закрыла её ладонью и убрала под книгу.
— Да так, ничего.
