При людях, особенно при своих городских приятельницах, Дарья могла меня резко остановить: мол, не тяни слова по-деревенски, не говори так, не выставляй её на посмешище. Я тогда старалась не принимать близко к сердцу. Уговаривала себя: молодая ещё, горячая, тянется туда, где всё блестит и пахнет дорогими духами, а тут я — старая мать, с огородной землёй под ногтями, с запахом хлева на одежде да с вечной телогрейкой за плечами. Думала, переболит у неё это, перебесится, поймёт со временем. Да только вышло совсем иначе. Выросло это не в стыдливость детскую, а в такую беду, какой я и во сне представить не могла.
Потом появился у Дарьи Максим. Парень городской, из семьи с достатком, родители у него, как говорили, люди важные, при должностях. Всё у них быстро закружилось, завертелось, дело дошло до свадьбы. А меня, родную мать, на ту свадьбу даже не позвали. Не забыли — нет. Именно постыдились. Чтобы я своим простым видом, натруженными руками, грубоватой речью и деревенской статью не испортила им праздник перед уважаемой роднёй жениха.
Я и не пошла. А куда бы я пошла? Навязываться? Приехать без зова, влезть в красивый зал, чтобы моя дочь краснела за меня перед чужими людьми? Нет уж. Я хоть и деревенская, но не бессловесная. Гордость и у таких, как я, имеется, порой она крепче, чем у тех, кто в лакированных туфлях ходит. Только в тот день эта самая гордость во мне будто надломилась. Потому что я, старая дурёха, всё равно ждала чуда.
Заранее купила себе платье. Первое по-настоящему приличное за много лет. Синее, в мелкий цветочек. Увидела его в райцентре, долго ходила вокруг, считала каждую гривну, откладывала понемногу с пенсии. Накануне выгладила аккуратно, повесила на плечики, расправила каждую складочку. Сама себе купила, сама приготовила — на всякий случай. Всё думала: вдруг Дарья одумается в последний миг, позвонит и скажет: «Мам, приезжай. Ну какая же свадьба без тебя?»
Не позвонила. Не одумалась.
В день её свадьбы я с утра надела то синее платье и села у окна. Сидела нарядная, будто и правда меня вот-вот должны были забрать на праздник. Смотрела на дорогу, пустую и пыльную, и представляла, как там сейчас моя Дарья стоит вся в белом, красивая, счастливая, как гости кричат им «горько», как важные люди поднимают бокалы и говорят правильные, гладкие слова. А я сидела в своём платье в цветочек до самой темноты, пока за окном всё не потонуло в сумерках и дорога не исчезла совсем.
Потом поднялась, молча сняла платье, повесила обратно в шкаф — так и не надев его никуда по-настоящему, — и легла. И вот тогда, в темноте, накрыло меня так, что дышать стало трудно. Впервые за долгие годы я почувствовала себя не просто одинокой, а ненужной. Лишней. Будто меня вычеркнули из жизни моего единственного, вымученного, выстраданного ребёнка.
Соседка моя, тётя Валя, когда узнала, что случилось, руками всплеснула. И охала, и ругалась, и Дарью всякими словами честила, даже собиралась ехать в город, чтобы высказать ей всё прямо в лицо. А я, подумайте только, ещё и заступалась за дочь. Говорила: «Не надо, Валя, не суди её. Молодая она, дурная пока. В новую жизнь вросла, корней своих стесняется. Пройдёт это, переболеет. Да и я сама виновата: простая уродилась, неотёсанная, ни отца ей рядом не дала, ни родни красивой, приличной». Защищала ту, которая меня от себя оттолкнула. Потому что мать — она такая. Ей хоть в лицо плюнь, она утрётся, улыбнётся и скажет: «Ничего, это дождик брызнул».
После свадьбы Дарья стала звонить всё реже. Обычно только по большим праздникам, коротко, сухо, как по обязанности. Пять минут — и всё. Я не попрекала её, не давила, не лезла с расспросами, не напоминала ни словом про ту боль. Жила себе дальше своей тихой стариковской жизнью: в огороде ковырялась, с курами возилась, козу кормила, вечерами с тётей Валей чай пила под бормотание телевизора. А потом до меня дошла новость: Дарья родила сына, Егора. Только узнала я об этом не от неё. Дочь не позвала меня ни к родам, ни на крестины, и внука мне так и не показала.
