Они устроились на моей постели так спокойно, будто имели полное право находиться там. Будто это была не наша спальня, а кабинет для семейного совещания. И говорили они ровно, холодно, почти деловым тоном — от этого становилось ещё страшнее.
— Она всё ещё не оформила дарственную на свою часть квартиры? — спросила свекровь, небрежно приглаживая волосы.
— Нет, — усмехнулся муж. — Твердит, что это её гарантия безопасности.
— Тогда запускаем второй вариант, — отрезала она. — Надо довести её до нервного срыва. Я буду давить через внука. А ты продолжай снимать все её приступы, все крики, каждую слезу. В суде покажем, что она неуравновешенная мать. Ребёнок останется с нами, квартира перейдёт тебе. А её… уберём из этой жизни.
Они обсуждали меня не как живого человека, а как ненужную деталь, которую пора заменить. Как вещь с дефектом. Спокойно планировали, каким образом будут отворачивать от меня собственного сына, как спровоцируют мою истерику и потом используют её против меня. Моего восьмилетнего мальчика они уже мысленно делили между собой, будто я не мать, а временная помеха. И всё это происходило в нашей спальне — под камерой, запись с которой он, по всей видимости, просто забыл удалить.
Я смотрела в монитор и не чувствовала ступней. В голове гудело, в ушах стоял тонкий звон. Сознание отказывалось принимать очевидное: мужчина, с которым я прожила девять лет, оказался не опорой, а хищником, долго прятавшимся за маской заботливого мужа.
Только потом, прокручивая в памяти прошлое, я поняла: тревожные знаки были давно. Он ревновал меня болезненно, но называл это любовью. Уговорил уйти с работы, повторяя: «Зачем тебе лишние нервы? Я и сам нормально обеспечу семью». Потом незаметно исчезли встречи с подругами — ему якобы не нравились их разговоры и «плохое влияние».
Телефон он проверял тайком, а когда я ловила его на этом, только смеялся: «Ты моя жена. Какие секреты могут быть между нами?» Я убеждала себя, что у него тяжёлый характер. На самом деле это был не характер, а постепенное установление полного контроля.
Позже выяснилось, что камера появилась примерно три месяца назад — сразу после того, как я впервые за долгое время твёрдо отказалась переписывать на него квартиру, доставшуюся мне от бабушки. Именно тогда, как потом объяснил следователь, у них и начал складываться план.
