Теперь ей пришлось стать для детей всем сразу: и матерью, и опорой, и человеком, который приносит в дом хлеб.
Андрей появился в первых числах сентября.
Ирина в тот момент как раз доставала из печи последнюю партию выпечки — двадцать аккуратных ржаных буханок, тех самых, за которыми уже привыкли приходить люди. У ворот ждал Юрий: нужно было отвезти хлеб в райцентр. Полина была в школе, Илья тоже на занятиях, а маленькую Юлию Ирина с осени устроила в детский сад при школе. В избе стоял густой, тёплый запах свежей корки, печного дыма и сушёной мяты.
Он вошёл так, будто уходил не на год, а всего на час.
Не постучал, не позвал. Просто открыл калитку, пересёк двор и остановился на пороге кухни. Осунувшийся, помятый, заметно похудевший. На нём была та же куртка, в которой он когда-то ушёл из этого дома.
Ирина обернулась. Лопата, которой она доставала хлеб, застыла у неё в руках.
— Здравствуй, — произнёс Андрей.
Она не сразу ответила. Медленно опустила лопату, вытерла ладони о передник и только потом сказала:
— Раз пришёл — заходи.
Он сел за кухонный стол. За тот самый стол, с которого год назад сердито смахнул какие-то бумаги перед тем, как хлопнуть дверью. Ирина молча поставила перед ним чашку чая. Потом положила рядом буханку — ещё горячую, с тонким паром над коркой.
Андрей посмотрел сначала на хлеб, затем на неё.
— Слышал, у тебя всё наладилось, — сказал он.
— Наладилось, — ровно ответила Ирина. — А у тебя как?
Он отвёл взгляд.
Рассказывать, по сути, было почти нечего. Всё оказалось банально до боли. Город его не встретил с распростёртыми объятиями. С работой не сложилось. Деньги быстро закончились. Съёмное жильё пришлось оставить. Женщина, ради которой он ушёл, хотя он был уверен, что Ирина ничего о ней не знает, через три месяца выставила его за дверь. Потом начались случайные подработки, ночёвки у знакомых, долги, унижение и пустота, от которой некуда было деваться.
— Я был идиотом, — глухо сказал Андрей. — Ира, я всё понял. Правда понял. Я хочу вернуться.
Ирина молчала.
Она смотрела на него, а перед глазами вставали совсем другие дни. Ночи, когда она лежала без сна и слушала, как дышат дети, боясь наступления утра. Зима, когда приходилось самой рубить дрова, хотя спина ныла так, что темнело в глазах. Подушка, в которую она плакала беззвучно, чтобы никто не услышал. Первая корзина хлеба, с которой она шла по деревне и боялась, что люди пройдут мимо.
— Ты вообще понимаешь, что сделал с нами? — тихо спросила она.
— Понимаю. Всё понимаю. Я изменюсь, Ира. Клянусь тебе.
— Ты уже клялся. Когда женился — клялся. Когда дети рождались — тоже клялся. Что теперь стало иначе?
Андрей не нашёлся что ответить. Он сидел, опустив глаза на ржаную буханку — румяную, ровную, с крепкой корочкой, — и, кажется, только в эту минуту начал осознавать, какой ценой всё это было сделано.
— Видишь этот хлеб? — Ирина чуть кивнула на стол. — Это всё я. Сама. Печь, тесто, закваска — ещё бабушкина. Дрова — вон, Илья помогал колоть. Ему шесть лет, Андрей. Всего шесть. А он уже знает, как держать топор. Потому что его отец решил уйти в город и изображать из себя неизвестно кого.
— Ира, дай мне возможность всё исправить.
— А ты мне дал возможность, когда оставил нас без копейки?
Она не повышала голоса. Не срывалась, не плакала, не бросала в него обвинений. Говорила спокойно, почти буднично. И от этого Андрею становилось, кажется, ещё тяжелее. Он, наверное, ждал крика, истерики, слёз, упрёков. А встретил тишину — плотную, холодную, глубокую, как вода на дне колодца.
После долгой паузы Ирина сказала:
— Я не запрещаю тебе видеть детей. Ты их отец. Можешь приезжать, разговаривать с ними, помогать, если захочешь. Но жить здесь… нет. Не сейчас. А может, и никогда. Я пока сама не знаю.
Андрей поднялся из-за стола. Лицо у него стало серым, будто пасмурное осеннее небо.
— Я буду ждать, — произнёс он.
— Жди, — ответила Ирина. — Это у тебя хорошо получается.
Он ушёл почти бесшумно. Так же, как и тогда, год назад. Только теперь Ирина не стояла у окна и не смотрела ему вслед. Она повернулась к печи, взяла лопату и достала последнюю буханку, которая терпеливо ждала своего часа.
Хлеб вышел безупречным. Ровным, крепким, с корочкой, которая тихо потрескивала от жара. И пах он так, что хотелось жить дальше.
Когда вечером дети вернулись из школы и садика, Ирина ничего им не рассказала. Она накрыла на стол, налила суп, нарезала хлеб. Но Полина, слишком взрослая для своих лет, всё равно заметила перемену в её лице.
— Мам, что-то случилось? — осторожно спросила она.
— Нет, доченька. Всё в порядке.
Полина помолчала, потом посмотрела прямо на неё:
— Папа не вернётся?
Ирина на несколько секунд замерла. Потом притянула дочь к себе и тихо сказала:
— Он сегодня приходил.
Полина сразу напряглась.
— И что было?
— Мы поговорили. Потом он уехал.
— Ты его не оставила?
Ирина посмотрела на дочь. Полина стояла перед ней тоненькая, серьёзная, в платье, которое за лето стало ей коротковато, с двумя тугими косичками и совсем недетским взглядом.
— Понимаешь, Полинушка… — Ирина осторожно подбирала слова. — Есть такие вещи.
