Теперь Марина сняла на две недели маленькую комнату неподалёку от вокзала. Уже в первый вечер, сидя на узкой чужой кровати с продавленным матрасом, она достала блокнот и принялась выписывать возможные объяснения. Делала это так, как умела: по-служебному, аккуратно, почти сухо. В проектном институте она заведовала архивом, и даже мысли у неё выстраивались архивно: сперва перечень, потом справки, затем вывод.
Первый вариант был неприятный, поэтому Марина решила начать именно с него. Отец.
Вернее, даже не он сам, а женщина, ради которой он когда-то, тридцать шесть лет назад, ушёл из семьи. Марина ни разу в жизни её не видела, но помнила: та была родом из этого города. Рассуждение получалось неловкое, почти нелепое, однако цепкое. Та самая женщина состарилась, осталась вдовой, стала каяться и теперь ходит на могилу к той, у кого когда-то забрала мужа. Искупает. Вымаливает прощение. В плохом фильме такая версия смотрелась бы вполне убедительно.
Проверить это оказалось не так уж сложно. Марина вышла на отцовский след через его сестру, тётю Галину, единственную из той родни, кто вообще отвечал на письма и звонки. Через неё выяснилось: отец жив, ему уже почти восемьдесят, та женщина всё ещё рядом с ним, оба давно осели на юге Украины и последние лет пятнадцать почти никуда не выбираются. Более того, сама она уже давно из дома не выходит. Какие там субботы, какая колонка, какая банка с водой.
Версия развалилась сразу. И Марина неожиданно почувствовала облегчение. Ей не хотелось, чтобы рядом с этой голубой оградкой стояла именно такая история. Для этих аккуратных астр она была слишком мутной, слишком чужой.
Второе предположение выросло из маминых документов.
Эти бумаги Марина хранила у себя много лет. После похорон она просто забрала коробку, не решившись разобрать её, и поставила в кладовку. Там коробка простояла десять лет. Открыть её означало открыть дверь в комнату, где всё ещё пахло матерью: старой пудрой, лекарствами, чистым бельём и чем-то домашним, невозвратным. Перед поездкой Марина всё-таки взяла коробку с собой. Ей казалось: пригодится.
И действительно, среди пожелтевших квитанций, грамот и справок нашлась фотография. На снимке была чужая девочка лет четырёх — в панамке, с серьёзным лицом и круглыми коленками. На обороте карандашом было выведено: «Кира, 4 годика». Рядом лежала старая открытка к майскому празднику, без марки и штемпеля, значит, её передали лично. Внутри стояли слова: «Дорогой Валентине Сергеевне от нас с Кирочкой. Век не забудем». Подписи не было.
Кира.
Никакой Киры в их семейной жизни Марина не помнила. И вот тут, как ни стыдно было потом себе признаваться, её понесло. Тайная дочь. Первый ребёнок матери, рождённый ещё до брака и отданный кому-то — от бедности, от страха, от какой-нибудь давней беды. Сводная сестра, которая имеет полное право приходить по субботам, потому что тоже любила. А Марина, законная дочь, не приезжала целых десять лет.
Эта мысль жгла её трое суток. Марина подгоняла под неё всё: мамину замкнутость, её привычку долго смотреть на чужих детей, редкие тяжёлые вздохи без объяснений, а главное — то, что мать никогда, ни единого раза, не рассказывала о своей молодости до встречи с отцом. Если очень стараться, любой бред складывается в стройную картину. У Марины тоже сложился.
Проверить историю о тайной сестре она смогла только одним способом: позвонила маминой двоюродной тётке в Сумы. Та была уже восьмидесятилетняя, но память имела железную, как запертый сейф. Она терпеливо выслушала Мариныны осторожные заходы, потом прямой вопрос — и вдруг так расхохоталась в трубку, что Марине пришлось отвести телефон от уха.
— Валентина? Ребёнок до замужества? Мариночка, у твоей матери до твоего отца даже кавалера толком не было. Её в девках «наша прокурорша» звали, к ней парни подойти боялись.
— А Кира кто такая? — спросила Марина.
Тётка помолчала, перебирая в памяти давние лица, потом ответила:
— Не знаю. У нас такого имени в родне не водилось.
Так умерла и вторая версия. Тихо, почти незаметно, как и появилась.
Был ещё третий вариант — самый простой и оттого особенно обидный. Его подсказала хозяйка комнаты, у которой Марина остановилась. Женщина пожала плечами и сказала: может, мать заранее наняла кого-то ухаживать за могилой. Сейчас, мол, такие услуги есть: заплатил вперёд на годы — тебе и уборка, и цветы, и порядок.
Марина даже дошла до конторы у кладбищенских ворот, где оформляли такие договоры. Там подняли старые журналы, полистали записи по двадцать третьему ряду и развели руками: никаких договоров на эту могилу не числится.
Да Марина и сама чувствовала: не сходится. Нанятый человек работает по расписанию, а не по внутренней необходимости. Нанятый не разговаривает с камнем так, будто его слышат. Нанятый не будет десять лет приносить астры одного и того же сорта. Ему всё равно, лиловые они или белые, лишь бы выглядело прилично.
Оставалось одно — суббота.
В субботу Марина пришла к кладбищенским воротам в семь утра и села ждать.
Ожидание растянулось надолго и почему-то оказалось странным. Мимо прошёл Григорий, покосился на неё, но расспрашивать не стал. Только поправил на подоконнике свою герань, разворачивая горшок к солнцу. Потом протопали две старушки с вёдрами. Где-то за рядами мерно постукивал молоток: кто-то чинил покосившуюся оградку.
Марина сидела на старом пне у входа и вдруг поняла, что за все эти десять лет ни разу не представляла это место живым. В её памяти кладбище было чёрным, заросшим, пустым, с крапивой по пояс и ветром между крестами. А оно жило. Здесь приходили, красили, поливали, сажали цветы, переговаривались через оградки. У субботы тут был свой порядок, свой неторопливый распорядок.
Женщина появилась около девяти. Пожилая, лет за семьдесят, сухая, маленькая, в чистом сером плаще. В одной руке она несла матерчатую сумку, в другой — пустую банку. Шла медленно, но без сомнений, как ходят по дороге, которую ноги выучили лучше памяти.
У колонки она набрала воды. До нужного ряда донесла банку не сразу: дважды останавливалась, переводила дыхание, переставляла ношу поудобнее. Потом вошла за голубую оградку так естественно, как входят не в чужое место, а к своим.
Марина смотрела на неё издали и пыталась примерить к этому лицу все свои догадки. На тайную сестру женщина не походила по возрасту: ей было около семидесяти пяти, никак не меньше. На ту самую разлучницу — тоже. Хотя, если честно, Марина понятия не имела, какой должна быть женщина, разрушившая когда-то их семью. Она просто представляла её другой.
Перед ней было совершенно незнакомое лицо. Ни одной черты, за которую можно было бы зацепиться. И от этого становилось особенно не по себе: выходило, что самый преданный матери человек в этом городе оставался для дочери полным незнакомцем.
