Логика у него была до примитивности удобная: раз я не нищая, значит, заработанное наверняка нечистое.
— Ты Полине-то объяснила, на какие деньги мать себе роскошь позволяет? — произнёс он негромко, но так гадко, что у меня внутри всё сжалось. — А то я сам объясню. Девочка уже взрослая, имеет право знать, откуда у мамы кроссоверы за два миллиона гривен.
И вот тут разговор перестал быть только между мной и ним. Он втянул в него нашу дочь — вытащил её в центр этого салона, как последнюю сильную карту из рукава. Полина снимала комнату, звонила мне почти через день, и Андрей прекрасно понимал: она единственная территория, куда я всё ещё могу впустить его без немедленной войны.
Во мне будто что-то щёлкнуло и съехало с места. Пальцы сами собой сжались, ногти впились в ладонь, потом я заставила руку разжаться.
— Расскажи, — сказала я. И сразу поняла: голос сорвался выше, чем нужно, резче, чем следовало. — Обязательно расскажи. Только не вырезай удобные куски. Добавь, что пять лет эти самые «деньги» уходили на твою стройку. По десять тысяч гривен каждый месяц. Шестьдесят месяцев подряд. Ну посчитай, Андрей, ты ведь у нас мужчина, сам всем распоряжаешься. Сколько выходит? Шестьсот тысяч гривен. Моих. В твой дом, в котором я так ни одного дня и не пожила.
Я произнесла это слишком громко. Нарочно громко. Чтобы услышали и люди возле минивэна, и Егор, и продавцы, и вообще все, кто оказался рядом. Мне уже не хотелось оправдываться. Хотелось ударить — и я ударила.
Тишина, правда, не наступила. Первым заржал Егор: откинул голову назад и хлопнул себя ладонью по бедру.
— Андрей, да тебя женщина на глазах у всех разобрала! Вот это номер! Уважаю!
Он смеялся, и на какую-то короткую секунду мне показалось, будто я выиграла. Будто правда наконец прозвучала вслух — при свидетелях, при его приятелях, при чужих людях, которым он только что пытался скормить свою версию.
Но пара у минивэна уже смотрела не на Андрея. Они смотрели на меня. Женщина наклонилась к мужу и что-то прошептала. Я не услышала слов, но поняла по выражению лица: «Ну и ведьма. При всех мужика носом тычет». Мужчина криво усмехнулся и покачал головой. Продавец рядом с их машиной уткнулся в планшет, делая вид, что срочно занят.
И только тогда до меня дошло, что именно я сейчас сделала. Я так отчаянно пыталась доказать, что не являюсь той, кем Андрей хотел меня выставить, что сама превратилась в другой удобный для него образ — в женщину, которая кричит посреди автосалона про шестьсот тысяч гривен и размахивает цифрами перед посторонними. Он проиграл спор. А я потеряла лицо. Причём ровно перед той публикой, чьим мнением он и давил на меня.
Андрей это уловил мгновенно. Дураком он никогда не был. Он выпрямился, одёрнул рукав, поправил часы на запястье — и вдруг стал спокойным. Потому что теперь весь этот спектакль начинал играть уже в его пользу.
— Во-от, — протянул он с довольной усталостью, разводя руками так, будто обращался к залу. — Посмотрите. Я с этим пять лет жил. Слышали? Орет. И всё из-за денег. У неё всегда всё из-за денег.
Егор перестал смеяться. Артём уставился в пол. А я стояла посреди светлого зала с горящими щеками и понимала: только что я сама вручила Андрею то, за чем он, возможно, сюда даже не приходил, но чего всегда жаждал, — готовую картинку жены-скандалистки, из-за которой якобы и развалилась семья.
За стойкой кашлянул Дмитрий, будто решил одним звуком вытащить нас всех из этой липкой сцены.
— Валерия Сергеевна, — сказал он тихо и ровно. — Платёж прошёл. Ключи ваши.
Он протянул мне связку. На новом кожаном брелоке, от которого ещё пахло салоном и свежей выделкой.
Ключи опустились мне в ладонь неожиданно тяжело и почти горячо. Я сжала их крепче, и металлические зубцы больно вдавились в кожу. Эта боль была настоящей, ясной, честной. После жара в лице, после чужого шёпота про мегеру, после Андреиного довольного взгляда именно эта тяжесть оказалась единственной вещью, которая не врала. Моё. Купленное. Оплаченное сегодня — до последней гривны.
Андрей не сводил глаз со связки в моей руке. И, разумеется, промолчать не смог.
— Да забирай уже, — бросил он, пятясь к своим приятелям, чтобы снова оказаться среди них «нормальным». — Наверняка кредитная. Нахватают долгов, а потом полжизни банку кланяются. Знаем мы эти два миллиона с хвостом. По двенадцать тысяч в месяц лет восемь подряд.
Он сказал это и даже оживился, будто наконец нашёл, за что можно зацепиться. Кредит — почти бедность, только с рулём и красивым кузовом. Ему стало легче. Голос почти вернулся к прежней самоуверенности.
И именно в этот момент злость во мне закончилась.
Странное было ощущение: весь крик, весь жар, всё желание спорить выгорело там, на шести сотнях тысяч гривен. Осталось только спокойствие — холодное, собранное, рабочее. Такое, с каким я захожу в квартиру на оценку и за пару минут вижу главное: здесь несущая стена, здесь старая проводка, здесь цена завышена, а здесь хозяин врёт.
В голове мелькнула Полина. Ведь Андрей сказал это всерьёз: «Я расскажу дочери». И он действительно расскажет — по-своему, гладко, уверенно, с той же привычной интонацией, с какой всегда умел перевернуть любую историю так, чтобы виноватой в ней оказалась я.
