— Не комнату в трёхкомнатной квартире, — тихо, но уже твёрже сказала она. — Мне нужна пусть крошечная, пусть всего двадцать четыре метра, но своя. Чтобы утром я поднялась с кровати, щёлкнула выключателем — и никто не спросил, с какой стати я свет зажгла.
Кирилл аккуратно сложил распечатки, спрятал их в прозрачную папку и застегнул кнопку.
— Ясно. Довод эмоциональный. В расчёт он не закладывается, но я вас услышал.
Юлия появилась на следующий день. Пришла одна, без маленького Кирилла. Беременность уже нельзя было скрыть: двадцать вторая неделя, девочка, имя ей заранее выбрали — Кира. Юлия опустилась на стул, несколько секунд переводила дыхание, потом попросила налить морса.
— Мам, ты зачем Кириллу наговорила лишнего?
— Я ему не хамила.
— Он сказал, ты даже конфеты брать не стала.
— Взяла. Стоят вон, в вазочке. Маленькому Кириллу оставила.
Юлия замолчала. Посидела, глядя в стакан, а потом начала говорить слишком ровным голосом. И Валерия сразу поняла: эти слова дочь готовила заранее. Не Кирилл ей написал — сама вынашивала.
— Мам, я скажу один раз. Повторять потом не буду. Я не хочу скандала и не злюсь просто так. Но я с этим живу с семнадцати лет, и если сейчас не произнесу вслух, меня разорвёт.
— Говори.
— Я поступила в Киев. На бюджет. Ты помнишь? Только общежитие мне не дали, а снимать комнату было не на что, потому что у нас дома тогда появилось новое слово — исполнительная служба. Я осталась здесь, пошла в местный институт на заочное и устроилась в салон связи. Репетиторов у меня не было. Поехать куда-то после школы — тоже. Платье на выпускной бабушка мне перешивала из своего старого. А ты, мам, даже не спросила, как я. Просто сказала: денег нет.
— Потому что их действительно не было.
— Были! — Юлия резко поставила стакан на стол. — Шестнадцать тысяч гривен каждый месяц были. Только они уходили банку за чужого мужика, который спокойно жил себе в Полтаве и ни о чём не думал.
— Он твой отец.
— Он мне никто. И тебе он никто. Ты выбрала его бумагу, а не меня. Вот и вся история. А теперь у тебя впервые за всю жизнь появились свободные деньги. Первый раз, мам! И ты хочешь вложить их в студию в Сумах, чтобы сидеть там одной? Верни мне хотя бы то, чего тогда не дала. Не мне — так маленькому Кириллу, Кире. Хоть так.
Валерия сидела почти неподвижно. Внутри стало пусто, будто из груди вынули всё живое, оставив только тонкий металлический звон.
И именно в эту минуту она поняла окончательно: благодарности не будет. Ни сейчас, ни через год, ни через десять. Даже на её похоронах, если уж говорить честно. Потому что дочь не считала, что мать что-то несла на себе. Для Юлии не было жертвы, не было спасённой квартиры, не было двенадцати лет затянутого пояса. Была только недодача.
— Юлия, — сказала Валерия после паузы. — Раз уж у вас теперь всё принято считать в столбик, давай и я попробую. Двенадцать лет я никуда не ездила. Совсем. Каждое лето брала по две дополнительные группы. Доплата — четыре тысячи восемьсот гривен в месяц, за лето выходило четырнадцать тысяч четыреста, за двенадцать лет — сто семьдесят две тысячи восемьсот. Вот столько стоили мои лета. Я их отнесла в кассу банка. Отпускные приходили в июне и в том же июне исчезали. Пальто у меня одно — серое. Купила его ещё при старом курсе, в пятнадцатом году. Стоматологу я три года говорила: «В следующем месяце». Теперь вот здесь, слева, — она постучала ногтем по щеке, — лечить уже дороже, чем тогда было удалить. К маме в больницу я ездила с двумя пересадками, потому что такси стоило сто шестьдесят гривен, а у меня и этих денег было жалко. Киев, говоришь… Да, Юлия, я не дала тебе Киев. Это правда. Зато я дала тебе эту квартиру. Ту самую, из которой тебя никто не выселил, потому что я её не продала, хотя госисполнитель в шестнадцатом году сам мне сказал: продавайте, закрывайте долг и живите спокойно.
Юлия допила морс. Стакан поставила бережно, точно по центру подставки.
— Мам, — сказала она уже тише. — Но это же был твой выбор.
В июле окончательно стало ясно: история со студией рассыпается.
Первая покупательница ходила по квартире с довольным видом, проводила ладонью по стенам, хвалила южные окна. Но стоило ей сесть за документы, как лицо у неё сразу изменилось.
— Подождите… У вас здесь зарегистрированы двое? Дочь и четырёхлетний ребёнок?
— Дочь живёт отдельно. Они снимают на Западном…
— Валерия Петровна, я вам прямо скажу, без обид. С зарегистрированным ребёнком я связываться не буду. Мне ремонт нужен, а не суды и органы опеки.
Вторые покупатели, которые собирались платить через жилищный сертификат, отказались ещё быстрее. Третий, перекупщик с цепкими глазами, сбил цену до миллиона двухсот восьмидесяти тысяч гривен и сказал, не моргнув:
— Это цена за квартиру с людьми внутри, мать.
Риелтор Алёна всё объяснила за одну сигарету на лестничной площадке.
— Собственница вы, да. Но зарегистрированные жильцы — это как чужой шкаф посреди комнаты: вроде не ваш, а выбросить нельзя. Дочь через суд снять можно попытаться, если она не живёт и коммуналку не платит. Но есть нюанс, и он вам не понравится: она беременная. Родит — зарегистрирует девочку по месту своей регистрации, то есть у вас. Вашего согласия никто спрашивать не будет, детей к родителям регистрируют автоматически.
В тот же вечер Юлия позвонила сама. Говорила спокойно, почти ласково:
— Мам, а зачем мне сниматься с регистрации? Это моё единственное место, я здесь с рождения прописана. Между прочим, если Кирилл останется без работы, я вообще могу с Кириллом и Кирой к тебе приехать. Имею право. Ты потом сама будешь просить, чтобы я не приезжала.
И она рассмеялась. Самым страшным было не то, что дочь это сказала. Самым страшным было то, что в её смехе не было злобы. Юлия действительно считала свои слова шуткой.
В августе приехала Тамара Константиновна, мать зятя. Без предупреждения. В руках — домашний хлеб, завёрнутый в полотенце.
— Валерия, я вам как сватья скажу, по-простому. У нас в семье всегда считалось: старшие живут ради младших. Мы с Вадимом свою квартиру на Салтовке отдали Кириллу на первый взнос и ни секунды не пожалели. Ни одной секундочки. Что мы с собой на тот свет заберём? Тапочки?
— Я с собой ничего забирать не собираюсь, — ровно ответила Валерия. — Я просто хочу пожить.
— Пожить! — Тамара Константиновна так всплеснула руками, что хлеб подпрыгнул у неё на коленях. — Вам пятьдесят два, вы себя слышите? Много ли вам надо? Кровать, телевизор да лекарства. А детям расти. Вы понимаете, что внучке комнату не даёте? Она ещё родиться не успела, а вы её уже в проходную определили.
— В нашей семье, Тамара Константиновна, старшие тоже многое отдавали младшим. Моя мама сидела с Юлией, пока ноги держали. Я двенадцать лет выплачивала чужой долг, чтобы жильё моей дочери не пустили с молотка. Так что не надо читать мне лекцию про старших. Я по этой дисциплине не студентка, а профессор.
— Гордая вы, — с неожиданным удовольствием произнесла Тамара Константиновна. — А гордые, знаете ли, всегда в одиночестве остаются. Я таких насмотрелась.
Это была единственная правда, которую она сказала за весь тот день.
О поручительстве Кирилл заговорил уже под конец августа, когда всем стало окончательно понятно: продать квартиру не получится, а в их общий дом Валерия не поедет.
На этот раз он приехал без конфет. Зато достал из сумки ноутбук.
— Валерия Петровна, я вас услышал. Квартиру больше не трогаем, вообще. Вот, видите, руки поднял. Есть другой вариант, для вас он полностью бесплатный. Ноль гривен. Нам одобряют два миллиона триста двадцать тысяч, а нужно два миллиона восемьсот восемьдесят тысяч. Дохода не хватает. Если вы заходите созаёмщиком, у вас работа официальная.
