У входа в садик дежурил охранник.
— Вы к кому проходите?
— Я бабушка. Кирилл Ковалёв, средняя группа.
Охранник сверился с листком, прикреплённым к планшету, и покачал головой:
— Вас в перечне доверенных лиц нет. Наберите кому-нибудь из родителей, пусть подтвердят.
Валерия послушно достала телефон. Позвонила раз. Потом ещё. Потом третий. В трубке каждый раз звучало одно и то же: «Абонент занят».
Напротив, через дорогу, начиналась школьная линейка. Валерия отошла к забору и осталась стоять там, прижимая к себе астры. Чужие дети с огромными бантами, чужие родители, директор что-то говорил в микрофон, рядом какая-то женщина плакала и одновременно снимала происходящее на телефон.
— Ваш? — спросила эта женщина, заметив её взгляд.
— Внук, — ответила Валерия. — Вон, в белой рубашке.
Белых рубашек там было не меньше шести десятков. Женщина всё равно понимающе кивнула. И Валерии почему-то стало легче от этого кивка.
Цветы она потом отдала девочке лет десяти, которая шла за руку с матерью. Девочка приняла букет, сказала «спасибо» и посмотрела на Валерию с осторожным удивлением — как смотрят на странных взрослых. И, наверное, была права.
Вечером в «Одноклассниках» Валерия увидела фотографию: Кирилл с воздушным шариком, рядом Кирилл, а возле них Тамара Константиновна в нарядной белой блузке. Под снимком стояла подпись: «Наш выпускник растёт! Спасибо любимой бабушке, что всегда рядом».
К юристу Валерия добралась уже в середине сентября. Елена Сергеевна принимала в крошечном кабинете на Садовой: старый вентилятор гонял тёплый воздух, на подоконнике теснились сувенирные коты.
— Если говорить о квартире, — начала Елена Сергеевна, пролистав документы, — собственник у неё один — вы. Продать можете хоть завтра, согласие дочери для этого не требуется. Снять её с регистрации тоже возможно. Приватизация была в девяносто третьем, она тогда ещё не родилась, соответственно, от участия в приватизации не отказывалась и бессрочного права пользования, которое бывает у отказавшихся, у неё нет. Её право производное — как у члена семьи собственника. Не живёт, коммунальные платежи не вносит, другое жильё имеется. Подаётся иск о прекращении права пользования и снятии с регистрации, перспективы неплохие. С ребёнком сложнее: его обычно снимают только вместе с матерью, и суд в таких вопросах крайне осторожен, ему всего четыре. Новорождённую дочь она сможет зарегистрировать к себе без вашего разрешения, тут закон будет на её стороне.
Валерия долго сидела молча, глядя на край стола.
— Нет, — сказала наконец. — Выписывать я её не стану.
— Почему?
— Она из этой квартиры в первый класс пошла. Я не смогу её оттуда вычеркнуть.
Елена Сергеевна сняла очки и аккуратно положила их поверх бумаг.
— Тогда покупателя вы, скорее всего, не найдёте. Я обязана вас об этом предупредить.
— Я понимаю. Мне внука не дают.
Юрист отодвинула ручку и посмотрела на Валерию уже иначе.
— Семейный кодекс Украины даёт бабушке право на общение с внуком. Порядок такой: сначала можно обратиться в орган опеки, чтобы родителей обязали не препятствовать встречам. Это оформляется письменным решением. Если его не выполняют — тогда иск в суд. Суд устанавливает график: дни, часы, место, в присутствии матери или без неё. Мнение ребёнка учитывается с десяти лет, вашему четыре, поэтому спрашивать его не будут. За невыполнение решения возможен административный штраф — примерно тысяча-полторы гривен, потом подключается исполнительная служба, дальше снова штрафы.
— И это правда действует?
— В юридическом смысле — да. — Елена Сергеевна помолчала, а потом заговорила уже не канцелярским тоном. — Валерия Петровна, я сейчас скажу не как юрист. Суд назначит вам часы. Но ни один суд не сделает так, чтобы ребёнка приводили к вам с радостью. У вас будет бумага, и вы будете ходить по этой бумаге. Вы понимаете, что это значит?
— Я двенадцать лет по бумажкам ходила, — тихо ответила Валерия. — Мне не привыкать.
Заседание прошло в ноябре. К зиме решение вступило в силу: второе и четвёртое воскресенье каждого месяца, с двенадцати до тринадцати, в присутствии матери, по месту проживания ребёнка либо в общественном месте.
Первое такое воскресенье выпало на промозглый день. Парк в Западном, минус два, под ногами мокрая каша. На Кирилле был новый комбинезон. Юлия пришла с коляской и с наушником в одном ухе. Поздоровалась коротко, взглянула на телефон и отошла к лавке, усевшись спиной к детской горке.
— Кирилл, — Валерия присела перед ним. — Ты меня помнишь?
— Ты бабушка Валерия, — сказал он ровно. — Мама сказала, мы гуляем один час, а потом домой обедать.
— Может, на горку пойдём?
— Мне нельзя. Там скользко. Мама, можно на горку?
— Кирилл, я сказала: в этих штанах нельзя.
Он достал детский телефон в толстом резиновом чехле, устроился на бортике песочницы и включил игру, где разноцветные шарики нужно было соединять линиями. Валерия села рядом. Стала рассказывать про Егора, который всё время копает песок в садике, и про хомяка Барона, живущего у них в группе. Кирилл отвечал «ага». Потом повернул к ней экран и сообщил:
— Смотри, третий уровень.
Оказалось, что один час может тянуться бесконечно долго.
Ровно в тринадцать ноль-ноль Юлия поднялась, поправила одеяло в коляске и сказала:
— Всё. По решению — до часу.
— Юль.
— Что?
— Ты когда-нибудь сможешь меня простить?
Юлия посмотрела на неё, и Валерия вдруг увидела в этом взгляде саму себя тридцатилетнюю. Ту же измученную упрямость, родную, узнаваемую, взявшуюся невесть откуда — хотя как раз очень даже понятно откуда.
— Мам, я тебя не наказываю, — сказала Юлия. — Ты сама всё выбрала. Снова.
Она развернула коляску и покатила к выходу из парка. Кирилл обернулся и махнул рукой. Не совсем ей — скорее просто так, на всякий случай, как дети машут на площадке всем сразу.
В январе Валерии пришло уведомление: по адресу в Александровке зарегистрирована Ковалёва Людмила Кирилловна, две тысячи двадцать шестого года рождения. Значит, теперь их там было трое. Валерия убрала листок в синюю папку с тесёмками, где уже лежали все остальные бумаги.
Справка из банка. Постановление исполнительной службы об окончании производства. Выписка из Государственного реестра вещных прав, где в графе «собственник» значилась только одна фамилия. Судебное решение о порядке общения с внуком. И ещё лист из Кирилловой раскраски, на котором она однажды ночью, испугавшись, что не выдержит и всё-таки подпишет, крупными печатными буквами вывела: «Я, Тарасова Валерия Петровна, больше никогда не буду поручителем. Ни за кого. Никогда».
В октябре она купила стиральную машину. Пятнадцать тысяч шестьсот гривен. Впервые в жизни не в рассрочку: просто пришла и заплатила. В феврале внесла аванс за санаторий в Ужгороде — десять дней в сентябре, двадцать семь тысяч гривен, остаток частями до августа. Лариса Павловна сказала: «Бери и не раздумывай, а то так и умрёшь правильной».
По решению суда ей полагались второе и четвёртое воскресенье. В первое и третье Валерия варила суп сразу на неделю и ездила к Вере. Они мирились уже второй год — тихо, без объяснений, без больших разговоров. Просто пили чай и не произносили вслух имени Юлии. Иногда Валерия доезжала до набережной и долго смотрела на Днепр.
Порой она думала: а если бы тогда подписала? Наверное, приходили бы. Возили бы её на дачу, приглашали на праздники, присылали фотографии. До тех пор, пока всё оплачивается.
Варенье она так и не открыла. Тридцать банок стояли в кладовке за пылесосом. Вишня внутри давно потемнела.
