— Твоя мать оформила квартиру на Марину.
Ирина стояла посреди кухни в детском саду, с половником в руке и в заляпанном фартуке. Первой мыслью, нелепой и совсем не к месту, было: «Да мама ведь почти не ходит».
— Тёть Надежда, вы, наверное, что-то не так поняли.
— Ириночка, я за жизнь могла перепутать многое, но только не это. Дарственная. В среду к нотариусу ездили. Мне Валерия из сорок второй рассказала: сама видела их у подъезда, Марина твою мать под руку вела.
Потом Полина, сменщица, уверяла, что в тот день Ирина умудрилась посолить компот. Сама Ирина этого не помнила. В памяти осталось другое: она мыла противни и мысленно складывала месяцы. Инсульт случился в апреле, теперь был октябрь. Полгода Марина возила матери бульоны, а Ирина тянула свои среды и субботы: подгузники, лекарства, стирка, аптеки. И, выходит, всё это время где-то между супом и таблетками спокойно готовились документы.
Вечером она поехала к матери.
Дверь открыла Марина. В домашнем халате, с очками на кончике носа, полотенце перекинуто через плечо — будто она здесь была хозяйкой всегда. Если быть честной, последние месяцы почти так и было.
— Заходи. Мама поела, сейчас лежит.
— Это правда?
Марина даже не уточнила, о чём речь.
— Правда.
— И когда ты собиралась мне об этом сказать?
— Не собиралась, — ответила она и направилась на кухню, где на плите что-то тихо кипело.
Ирина пошла за ней, на ходу расстёгивая пальто. Ей казалось, что воздуха не хватает вовсе не из-за тесного воротника.
— Ты понимаешь, что натворила? Мама после инсульта. Правая сторона почти не действует, половину слов выговорить не может…
— Речь и разум — не одно и то же, Ир. Она всё осознаёт.
— Марина!
— Не повышай голос. Она услышит.
— Пусть слышит! Завтра идём и переоформляем половину на меня. Я отпрошусь с работы. Сходим к нотариусу и всё исправим.
— Нет.
— Почему?!
— Потому что так было нужно.
— Кому нужно?
— Нужно, — коротко сказала Марина и убавила огонь под кастрюлей.
Именно это «нужно», произнесённое ровно, без поворота головы, Ирина потом вспоминала восемь лет. Даже не квартиру. А эту спину и спокойное, непрошибаемое «нужно».
Она прошла в комнату. Мать лежала под пледом. Телевизор работал без звука. На тумбочке стоял пластиковый контейнер с таблетками, разложенными по дням недели. Наклейки были подписаны Марининым почерком.
— Мам. Ты что-нибудь подписывала?
Мать медленно повернула голову.
— Под-пи-сы-ва-ла.
— Ты понимала, что именно подписываешь?
— По-ни-ма-ла.
И закрыла глаза. Она всю жизнь так умела: сомкнуть веки — и будто выйти из разговора. В детстве это означало одно: обсуждение окончено. Оказалось, в семьдесят девять лет правило осталось прежним.
Ирина вышла на лестничную площадку, дождалась лифта, спустилась вниз и только у подъезда вспомнила: в сумке лежала упаковка лекарства, за которым она специально заезжала в аптеку на улице Шевченко. Чтобы отдать препарат, нужно было снова подняться. Она постояла пару минут у входа и так и не вернулась.
Дома Алексей выслушал её и произнёс именно то, что ей тогда хотелось услышать:
— Вот змея. Я же всегда говорил: твоя Марина себе на уме.
Дарья позвонила из Сум, где доучивалась на последнем курсе:
— Мам, это же просто дикость! Надо подавать в суд. Бабушка больная, её наверняка вынудили.
— Никто её не вынуждал. Она сама сказала, что всё понимала.
— Мало ли что она сказала!
К юристу Ирина всё-таки сходила. Контора находилась на втором этаже над магазином: фикус в углу, старый письменный стол и юрист лет шестидесяти, который внимательно выслушал её, ни разу не перебив. Потом буднично объяснил:
— Сделку можно признать недействительной, если доказать, что на момент подписания человек не осознавал значения своих действий. Потребуются медицинская карта, заключение экспертов, показания врачей. Ваша мать жива, в сознании и, если её вызовут, подтвердит, что действовала добровольно. На этом дело, скорее всего, закончится. Затраты будут, результата — нет.
В суд Ирина не пошла. Не потому, что полностью поверила юристу. Просто представила зал заседаний и мать, сидящую напротив неё.
Зато почти все родственники и знакомые оказались на её стороне. Первые полгода это даже немного согревало.
— Я давно говорила, что в Маринке гнильца есть, — заявляла тётя Надежда на каждом семейном застолье. — Она ещё школьницей конфеты под матрас прятала.
— Ир, мы все за тебя, — вздыхала двоюродная Диана. — Нельзя же так. Вы обе дочери.
— Я бы ей глаза выцарапала, — говорила Полина на кухне детсада, шинкуя капусту. — Ты хоть высказала ей всё в лицо?
— Высказала.
— И что она?
— Помешала кастрюлю.
— Ну точно хладнокровная гадина.
Мать прожила ещё три года. Расписание сложилось само собой, без обсуждений и договорённостей: в будни — Марина, по средам и субботам — Ирина. Они встречались в дверях, коротко кивали, передавали друг другу пакеты с бельём и лекарствами. В холодильнике Ирина каждый раз находила контейнеры с наклейками, выведенными Марининой рукой: «пн — суп», «вт — котлеты, греть две минуты». Эти бумажки её раздражали до злости. И каждый раз она всё равно ими пользовалась.
Хоронили мать в августе. У гроба сёстры стояли по разные стороны. На поминках тётя Надежда посадила их в противоположные концы стола — «чтобы при людях не вцепились друг в друга». Вещи потом разбирали молча. Ирина забрала швейную машинку и коробку со старыми фотографиями. Марина не произнесла ни слова, только придержала дверь, когда сестра выносила тяжёлую машинку.
Потом начались восемь лет, уместившиеся в короткие сообщения.
«С днём рождения». — «Спасибо».
«С Новым годом». — «И тебя».
На свадьбу Дарьи Марина пришла одна: с мужем она давно развелась, а сын Денис работал во Львове и наведывался домой всего раз в год. Она вручила конверт, пробыла минут сорок и всё это время сидела у дальнего края стола.
