Сказала она это негромко, почти буднично, без крика и упрёка, но Антон будто споткнулся на полуслове. Марина вспыхнула неровными красными пятнами и крепко сжала руки на коленях.
— Вы появляетесь у меня раз в две недели, — продолжила Валентина, не повышая голоса.
Она взяла маленькую солонку и щедро присыпала рис.
— Заходите на двадцать минут, не больше. Набиваете сумки, жалуетесь на дорогу, на духоту, на цены — и обратно. За всё лето ты ни разу не поинтересовался, не надо ли мне поправить крыльцо, которое уже набок пошло. А Марина ни разу не сказала: «Давайте помогу грядки прополоть». Зато кабачки, которые с этих грядок растут, вывозит с удовольствием, чуть ли не полным багажником.
— Я работаю! — резко бросил Антон.
Он шагнул к столу и остановился прямо напротив матери.
— Я эту проклятую квартиру пытаюсь вытянуть, чтобы мы без жилья не остались!
— Я тоже всю жизнь работала, — спокойно ответила Валентина.
Она поставила солонку обратно, аккуратно, без лишнего звука.
— Сорок лет стажа, между прочим. Теперь я на пенсии. И огород этот я держу для себя. Чтобы на воздухе побыть, руками в земле покопаться, огурец свой сорвать к обеду. А не для того, чтобы двоих взрослых людей каждые две недели снабжать едой бесплатно и с запасом.
— Понятно, — протянула Марина, криво поджав накрашенные губы. — Значит, мы вам обуза.
Она исподлобья посмотрела на свекровь, в голосе зазвенела обида, нарочитая и громкая.
— Мы к вам нормально, по-человечески. Едем через жару, переживаем, проведать хотим. А вы, оказывается, считаете, что мы вас объедаем. Несчастную пенсионерку. Антон, пошли. Нас здесь, похоже, видеть не хотят.
Марина резко поднялась, стул под ней скрипнул и качнулся так, что едва не завалился набок.
— Идите, — без сопротивления сказала Валентина.
Она взяла вилку и чуть подвинула к себе тарелку.
— Только пустые сумки у обувницы не забудьте. С прошлого раза валяются, проход загромождают.
Антон стоял молча и тяжело дышал. Он смотрел на мать так, словно перед ним вдруг оказался незнакомый человек. Привычная мама, удобная, хлопотливая, всегда суетящаяся с банками, свёртками, пирожками и узелками, исчезла куда-то без следа. Вместо неё за столом сидела спокойная пожилая женщина, а перед ней стояла кастрюля простого риса.
— Здорово, мам, — процедил он наконец. — Просто замечательно.
Слова вылетали жёстко, через сжатые зубы.
— Спасибо за тёплый приём. Устроила, нечего сказать.
Он резко отвернулся и пошёл в прихожую. Марина тут же засуетилась следом, даже не взглянув больше на стол. В коридоре никто не стал растягивать прощание. Валентина слышала только сердитое сопение сына, шорох одежды и торопливый стук обуви.
— Сумки! — напомнила она громче, не отводя глаз от своей тарелки.
— Оставьте себе! Под свою смородину! — крикнула Марина уже почти с порога.
Дверь хлопнула так, что в кухонном шкафу тихо звякнула посуда. Ещё через минуту под окном рыкнул двигатель. Кроссовер резко сорвался с места, колёса зло швырнули в стороны мелкие камешки.
Валентина осталась одна в комнате, прогретой дневным солнцем и вдруг ставшей непривычно тихой.
Она повернула голову к прихожей. На тумбочке лежал дешёвый букет хризантем — вялый, забытый, так и не поставленный в воду. Потом Валентина посмотрела на большую кастрюлю.
Ничего особенного делать уже не хотелось. Она подцепила вилкой немного риса, отправила в рот и медленно прожевала. Рис как рис. Даже хороший вышел — рассыпчатый, не каша.
К вечеру духота немного отпустила. Валентина вышла на крыльцо, чтобы глотнуть свежего воздуха и полить цветы в кадках. В прихожей, у деревянной обувницы, всё так же стояли два пустых синих баула, аккуратно прислонённые к стене.
Валентина коротко усмехнулась, носком тапка сдвинула их в угол и выпрямилась. Завтра уберёт в кладовку. Много места не займут. А в хозяйстве, глядишь, ещё пригодятся.
