Он будто окаменел, так и оставшись с приоткрытым ртом, а потом резко сорвался:
— Да кто ты вообще без меня? Куда ты денешься с ребёнком? У тебя же работы нет!
На кухню опустилась такая тишина, что стало слышно, как тикают часы над холодильником. Матвей, сидевший в детском стульчике, застыл с ложкой в маленькой ладони и испуганно переводил глаза то на меня, то на отца.
Я подошла к Дмитрию почти вплотную. Не повысила голос. Наоборот — заговорила ровно, медленно, отчётливо, как с человеком, которому приходится объяснять самые простые вещи.
— Я была главным архитектором, Дмитрий. Я создавала проекты домов, в которых ты сейчас не смог бы позволить себе даже однокомнатную квартиру. С работы я ушла не потому, что мне захотелось сидеть дома и ничего не делать. Я ушла, потому что нашему сыну требовалась реабилитация. Дисплазия, помнишь? Гипс, массажи, электрофорез, бесконечные поездки в поликлинику? Я таскала его туда каждый день, пока ты «сгорал» на своих рабочих спринтах. Так что я не безработная. Я занимаюсь развитием и восстановлением вот этого человека, — я кивнула в сторону Матвея. — Просто за эту работу мне никто не платил. До сегодняшнего дня.
Дмитрий не ответил. Лицо у него налилось тёмным румянцем, челюсть напряглась, на скулах дёрнулись желваки.
— Ужинать будешь? — спросила я уже совсем другим, почти светским тоном.
На плите стояла небольшая кастрюля с гречкой, рядом — сосиски. Это было приготовлено для меня и Матвея. Обычно Дмитрий приходил домой к полноценному ужину: котлеты, гарнир, салат, иногда ещё что-то к чаю. Но не в тот вечер. В тот вечер я готовила только на себя и ребёнка.
Он посмотрел на кастрюлю и недоверчиво усмехнулся:
— Ты сейчас серьёзно?
— Более чем. Эти продукты куплены на мои деньги. Если хочешь поесть, в холодильнике есть твоя докторская колбаса и хлеб. Сделай себе бутерброд.
— Ты ненормальная, — тихо, почти сквозь зубы произнёс он.
— Может быть, — спокойно согласилась я. — Зато теперь я финансово вменяемая. И свободная.
Именно в этот момент раздался звонок в дверь. Я открыла. На пороге стояла наша соседка, пожилая Галина Павловна, и всем своим видом показывала, что терпение её закончилось.
— У вас там очень громко, — сухо сказала она. — Нельзя ли потише? У нас внук спит.
— Простите, пожалуйста, — ответила я, не отводя взгляда. — Мы обсуждали семейный бюджет. Больше такого не будет.
Я закрыла дверь и на секунду прислонилась к ней спиной. Дмитрий стоял в коридоре, сжав кулаки. Мы молча смотрели друг на друга — как два боксёра перед последним раундом.
Следующие три недели были похожи на какой-то странный, нереальный сон. Мы жили в одной квартире, но существовали будто в разных государствах, между которыми давно разорваны дипломатические отношения. Дмитрий уходил рано утром, возвращался поздно вечером, громко хлопал дверью и демонстративно выкладывал на кухонный стол чеки за продукты, которые покупал лично для себя. Обычно он прижимал их солонкой, чтобы я точно заметила. Немой упрёк: смотри, я сам за себя плачу.
Валентина Викторовна названивала по несколько раз в день. Я не отвечала. Сначала она оставляла голосовые сообщения с ядовитыми комментариями, потом перешла на жалобные интонации, а под конец и вовсе срывалась на истерику. Я удаляла всё, даже не включая. Однажды от неё пришло сообщение: «Ты ломаешь семью». Я написала в ответ: «Семью сломали вы, когда назвали меня прислугой». После этого я заблокировала её номер.
Ночами я работала. Как только Матвей засыпал, я открывала ноутбук и проваливалась в привычный мир объёмов, текстур, линий, света и тени. Проект торгового центра в Кременчуге оказался непростым, зато невероятно увлекательным. Я строила визуализации, выверяла детали, подбирала освещение, меняла материалы, снова возвращалась к планировке — и с каждым часом чувствовала, как ко мне возвращается я сама. Та, прежняя. Не просто мама. Не жена. Не «обслуживающий персонал» в собственной квартире. Архитектор.
Наталья звонила через день. Мы обсуждали технические моменты, спорили из-за оттенков, смеялись над странными пожеланиями заказчика. В один из таких разговоров она вдруг спросила:
— А дома у тебя как?
— Нормально, — сказала я после короткой паузы. — Живём параллельными курсами.
— Не жалеешь?
Я задумалась. Жалела ли? Иногда — да. В три часа ночи, когда веки уже сами закрывались, а спина ломила от долгого сидения перед ноутбуком, я жалела. Когда смотрела на спящего Матвея и думала, что, возможно, лишаю его обычной полной семьи, тоже жалела. Но стоило вспомнить слова свекрови и лицо Дмитрия, который кричал мне: «Ты никто без меня», — и внутри всё становилось кристально ясно.
— Нет, — ответила я. — Не жалею.
На четвёртой неделе моей новой жизни произошло то, что окончательно расставило всё по местам. Я разбирала почту — обычную бумажную почту, которую мы не доставали из ящика неделями, потому что почти все счета давно приходили в электронном виде. Между рекламными листовками и квитанциями за коммунальные услуги лежал конверт из банка. Из того самого банка, где три года назад я оформляла кредит на автомобиль Дмитрия.
Конверт был уже вскрыт.
Я точно знала: я его не открывала. Значит, это сделал Дмитрий. Открыл — и промолчал.
Внутри оказалось уведомление о просрочке. Сумма была не катастрофическая — примерно три тысячи двести гривен, — но письмо было адресовано мне. Кредитный договор оформлен на меня. Машина записана на Дмитрия.
Я открыла банковское приложение и проверила кредитный счёт. Три месяца. Ровно три месяца платежи не поступали. Три месяца Дмитрий знал, что кредит висит на моём имени, и просто не платил.
Я позвонила в банк. Вежливая девушка-оператор подтвердила всё без эмоций: да, задолженность есть. Да, сведения уже переданы в бюро кредитных историй. Нет, это не техническая ошибка. Да, погасить просрочку можно в любом отделении или через приложение.
Телефон дрожал у меня в руках. Я смотрела на экран и понимала, как на моих глазах рушится моя кредитная история. Та самая, которую я годами берегла. Та самая, благодаря которой нам когда-то одобрили ипотеку. Та самая, которую я использовала, чтобы Дмитрий получил свою машину.
Вечером, когда он вернулся, я ждала его в прихожей с письмом в руке.
— Что это? — спросила я.
Он бросил взгляд на конверт и заметно побледнел.
— Я собирался оплатить…
— Когда? Когда начнут звонить коллекторы? Или когда государственный исполнитель заблокирует мою карту? — голос у меня был спокойный, но внутри всё кипело. — Ты знал три месяца. Три месяца, Дмитрий. И ни слова мне не сказал. Ты испортил мою кредитную историю.
— У меня на работе были проблемы! — он сразу перешёл к оправданиям. — Зарплату задержали, я подумал, что пропущу пару платежей, потом закрою, а потом забыл…
— Забыл, — повторила я медленно. — Ты забыл о кредите, оформленном на моё имя. Забыл предупредить меня. Забыл, что машину тебе купила я. Забыл, что пока ты вот так «забывал», я сидела без денег, отвязывала свою карту от твоего счёта и доказывала, что я не нахлебница.
Я бросила письмо на пол и ушла в спальню. Села на кровать — и вдруг разрыдалась. Не от жалости к себе. От бешенства. От того, что наконец до конца поняла, насколько глубоко меня предали.
Не Валентина Викторовна. Она была чужим человеком, который защищал своего взрослого сына так, как умела. Меня предал Дмитрий. Мужчина, который должен был быть партнёром. Опорой. Человеком, с которым мы вроде бы строили одну жизнь. А он просто пользовался мной: моими деньгами, моей кредитной репутацией, моим терпением. А потом ещё позволил своей матери назвать меня прислугой.
Я вытерла лицо ладонями, открыла ноутбук и написала Наталье: «Мне срочно нужен аванс. Хотя бы часть».
Ответ пришёл почти сразу: «Завтра переведу. Что случилось?»
Я напечатала: «Потом расскажу».
Мне нужно было закрыть просрочку — те самые три тысячи двести гривен. И ещё мне нужно было решить, что делать с Дмитрием.
Решение пришло на следующий день. Я разблокировала номер свекрови и позвонила ей сама. Когда она ответила, я сказала ровно:
— Валентина Викторовна, в пятницу вечером жду вас на семейный ужин. Дмитрий будет. Матвей тоже. Нам нужно обсудить важные вопросы.
— Какие ещё вопросы? — в её голосе сразу смешались настороженность и любопытство.
— Финансовые, — ответила я. — И юридические.
В пятницу я приготовила ужин. На свои деньги. Из продуктов, купленных в фермерском магазине. Запекла курицу, сделала салат с рукколой, нарезала домашний хлеб, поставила на стол бутылку красного вина. Дмитрий, увидев накрытый стол, явно удивился, но промолчал. По его лицу было понятно: он решил, что я «одумалась» и хочу помириться.
Валентина Викторовна пришла ровно в семь. Настроение у неё было почти праздничное. Она поцеловала Матвея в макушку, похвалила запах курицы и даже впервые за всё время нашего знакомства удостоила меня комплимента:
— Вот это уже другое дело. Наконец-то взялась за ум, нормальный ужин мужчине приготовила.
Я улыбнулась. Улыбка вышла холодной, почти ледяной, но они оба этого не заметили.
Мы сели за стол. Дмитрий разлил вино по бокалам. Валентина Викторовна торжественно подняла свой и произнесла тост за семейный очаг. Я чуть пригубила вино, поставила бокал обратно и сказала:
— Прежде чем мы продолжим, я хочу кое-что показать.
