Пальцы у него сжали стекло так крепко, что кожа на суставах стала почти белой.
— Тысяча четыреста. Рисование — тысяча сто двадцать. Вместе две тысячи пятьсот двадцать гривен каждый месяц. И это тоже оплачиваю я.
— Ирина, хватит, — резко оборвала меня Лариса Павловна.
— Нет, Лариса Павловна, дайте договорить. Дима, сколько стоила зимняя одежда Полине в школу?
Он не поднял глаз. Только мышца на щеке нервно дрогнула.
— Пять тысяч шестьсот гривен, — ответила я сама. — Куртку я взяла на распродаже за тысячу пятьсот двадцать и потом два вечера подшивала, потому что нужного размера уже не было. А в тот же месяц ты купил себе новый телефон за восемнадцать тысяч восемьсот.
Я взяла свой мобильный, открыла снимок страницы из тетради и повернула экран так, чтобы видели все. Там были ровные столбцы: даты, суммы, пометки. Мелкий аккуратный почерк, появившийся у меня за годы работы, когда приходилось записывать имена клиенток, оттенки гель-лаков и время записи.
— За последний год, — сказала я уже совсем спокойно, — на Полину ушло сорок девять тысяч двести гривен. На продукты — тридцать три тысячи шестьсот. Коммунальные платежи — двадцать восемь тысяч. Всего сто десять тысяч восемьсот гривен. Из моей зарплаты. Из тех самых «ноготков».
Я посмотрела прямо на свекровь.
Лариса Павловна отвернулась к окну, будто там внезапно произошло что-то очень важное.
Сергей тихо присвистнул. Елена замерла с чашкой в руке и смотрела на меня так, словно впервые увидела. Тётка Тамара сложила пальцы на коленях и опустила глаза.
— Дмитрий платит ипотеку, — продолжила я тем же ровным голосом, будто читала показания счётчика. — Двенадцать тысяч восемьсот гривен в месяц. Всё. Это его единственная постоянная трата на семью. Всё остальное — мои деньги, мои смены, мои руки, мои ночи за записями и расчётами. Так кто тут кого содержит?
Дмитрий резко поднялся. Ножки стула с противным скрипом проехали по паркету, сам стул стукнулся о сервант. Рюмка на столе качнулась, но не упала.
— Тебе надо было именно здесь это устраивать? — он смотрел на меня так, что у него ходили желваки. — На юбилее моего отца?
— А тебе надо было именно здесь врать? — спросила я. — При нём? При всех?
Он ничего не ответил. Развернулся и вышел. Дверь на веранду хлопнула так, что в серванте тонко зазвенело стекло. Лариса Павловна тут же поднялась за ним и, проходя мимо, бросила через плечо:
— Стыдно должно быть, Ирина.
За столом стало так тихо, что было слышно, как кто-то случайно задел ложечкой блюдце. Звук вышел резким, почти оглушительным.
Виктор Олегович сидел неподвижно. Я смотрела на него и уже готовилась услышать что-нибудь тяжёлое и справедливое. Это был его день. Его шестьдесят пять. Белая скатерть, пироги, гости, поздравления. А я превратила семейный праздник в разбор счетов.
Но он только посмотрел на меня, чуть покачал головой и сказал:
— Ирина, садись. Пирог у тебя вкусный.
Я опустилась на стул. Руки начали дрожать мелкой дрожью, и я спрятала их под стол, крепко сцепив пальцы. Ногти больно впились в ладони.
Елена молча подлила мне чаю. Тётка Тамара неловко кашлянула и вдруг спросила что-то про погоду. Разговор постепенно вернулся, но шёл уже криво, с паузами, как вода, которой приходится огибать большой камень.
А я сидела и думала только об одном: я испортила вечер человеку, который никогда не сделал мне ничего плохого. Свёкру, который единственный в этой семье относился ко мне по-человечески.
Но если бы я снова промолчала, Дмитрий продолжал бы говорить этот тост ещё годы. За каждым столом. При каждой родне. И все бы снова согласно кивали.
Минуло три недели.
Дмитрий больше не произносит фразу «я содержу семью». Будто кто-то выключил эту запись. Но помогать он тоже не начал. Ипотеку оплачивает, как и раньше. Остальное по-прежнему на мне. Только теперь без громких заявлений и без показательных тостов. Молча ест, молча уходит, молча возвращается.
Свекровь не звонит. Ни одного раза. Раньше набирала через день, а теперь тишина. И я прекрасно понимаю, чем она заполнена: разговорами с подругами и соседками о невестке, которая «устроила позор на юбилее».
Елена написала мне в мессенджере: «Ирина, ты правильно сделала. Давно пора было. Сергей после того ужина впервые за три года сам начал откладывать деньги на школу». Я перечитала сообщение дважды и улыбнулась. Впервые за весь месяц.
А тётка Тамара, как потом передала Елена, сказала иначе: «Некрасиво это. Даже если всё правда, не при Викторе Олеговиче же. Можно было дома разобраться, а не при гостях. Старому человеку праздник испортила».
Дмитрий теперь ездит к родителям один. Каждое воскресенье утром уходит, вечером возвращается. Полина недавно спросила:
— Мам, а почему мы к дедушке не едем?
Я сказала, что дедушка отдыхает.
По вечерам мы сидим на кухне. Он — со своим телефоном за восемнадцать тысяч восемьсот. Я — с тетрадью, где появилась новая страница расходов.
Иногда мне кажется: может, нужно было выбрать другой момент. Не юбилей. Не стол с гостями. Не при свёкре. Надо было дома положить перед Дмитрием эту тетрадь и спокойно поговорить.
А потом я вспоминаю, как он отвернулся к стене и сказал: «Мне неинтересно». Вспоминаю, как Лариса Павловна при посторонних бросила про мои «ноготки», а все вокруг согласно закивали. И понимаю: дома он бы снова ничего не услышал. Он не слышал меня пять лет.
Скажите, мне правда надо было терпеть дальше? Или я всё-таки правильно сделала, когда при всех показала, кто на самом деле тянет эту семью?
