— Если намерена и дальше жить в этой трехкомнатной квартире, оформи свою часть на внука Ирины, — Валентина Павловна опустила на блюдце чашку с остывшим чаем так осторожно, что фарфор даже не дрогнул. Пальцы она сложила перед собой, будто уже подписывала приговор. В ее лице не было ни растерянности, ни просьбы — только сухая уверенность человека, привыкшего распоряжаться чужими судьбами.
— Что ты сейчас сказала? — Ольга застыла посреди кухни, сжимая в руке половник. На плите тихо кипел крепкий куриный бульон, по маленькой кухне плыл домашний запах, но привычное тепло мгновенно будто выдуло сквозняком. Воздух стал тяжелым, липким, невозможным для дыхания.
— Не притворяйся, Олечка, слух у тебя отличный, — протянула Ирина, устроившаяся на мягком кухонном уголке. Она театрально подпирала щеку пухлой ладонью с облупившимся лаком на ногтях и смотрела на невестку колко, почти с нажимом. — Ваня в следующем году школу заканчивает. Потом колледж, а может, и в университет поступит. Парню надо учиться, расти, жить нормально. Не будет же он по общежитиям на окраине мотаться, когда у родственников в центре такая квартира наполовину пустует. Ты одна в трех комнатах разлеглась, будто барыня. Зачем тебе столько площади? А так все по справедливости: доля уйдет наследнику, продолжателю фамилии. Подпишешь дарственную — и спокойно доживай в своей маленькой комнате. Никто тебя не выгонит, пальцем не тронем. Даже за коммунальные Ваня потом часть будет давать, когда подработку найдет. Мы же по-людски предлагаем.
Ольга медленно опустила половник обратно в кастрюлю, перекрыла газ и повернулась к обеим женщинам. В груди привычно заныло — глухо, устало, как ныло все последние два года после смерти Андрея. Но вместе с болью впервые поднялось другое чувство: темное, упрямое, горячее раздражение, которое уже невозможно было задавить.
Андрея не стало внезапно. Сердце прихватило прямо на работе, в трамвайном депо, где он двадцать пять лет то сидел за рулем, то чинил проводку, то подменял кого-то в выходные. С Ольгой они прожили тридцать лет. Подняли дочь Наталью, которая теперь жила со своей семьей в Сумах. Экономили на всем, брались за любые подработки, лишь бы выплатить кооператив за эту самую трешку на Соборном проспекте.
Здесь все было связано с Андреем. Плинтусы в коридоре он подгонял сам, долго, терпеливо, снимая лишнее рубанком. Плитку на кухне они клеили вдвоем глубокой ночью, когда маленькая Наташа наконец засыпала, а серый клей разводили в старом оцинкованном тазу. После похорон Валентина Павловна, как мать покойного, получила по закону небольшую часть наследства — одну шестую квартиры. Ольга тогда не стала спорить. Ей казалось кощунством бегать по нотариусам и юристам, пока земля на могиле мужа еще даже не осела. Она сама не стала препятствовать свекрови, пожалела пожилую женщину, решила: пусть будет так. А теперь перед ней сидели не родственницы, а две строгие судьи, готовые вычеркнуть ее из собственного дома.
— Валентина Павловна, вы вообще понимаете, что говорите? — спросила Ольга негромко, но каждое слово прозвучало отчетливо. Голос на мгновение дрогнул, однако она сразу заставила себя собраться. — Какое отношение Иван имеет к этой квартире? Он внук Ирины. Племянник Андрея. Вам он двоюродный внук. Андрей работал сутками в депо и на заводских подработках, я дежурила в больнице, мыла полы на две ставки, чтобы рассчитаться за каждый метр. Моя доля — это моя собственность. Часть Андрея перешла мне, часть — Наталье. У вас здесь крошечная шестая часть, а вы требуете, чтобы я подарила все свое имущество чужому мальчишке?
— Он не чужой, он нашей крови! — сорвалась Ирина и так резко вскочила с диванчика, что чашки на столе звякнули. — А твоя Наталья давно отрезанный ломоть! Уехала к мужу в Сумы и носа сюда не кажет. Ей квартира в нашем городе сто лет не нужна. А ты, Ольга, тоже не вечная. Завтра давление подскочит, инсульт хватит — и кому все достанется? Посторонним? Иван — мужчина, ему семью заводить, фамилию дальше нести. А ты вцепилась, как будто с собой на тот свет заберешь!
— Ирина, помолчи, — холодно оборвала ее Валентина Павловна. Голоса она не повысила, но дочь тут же осеклась. Старуха снова перевела взгляд на Ольгу. Выцветшие водянистые глаза смотрели без капли тепла. В них был один расчет — цепкий, жесткий, хозяйский. — Слушай внимательно, невестка. Мы все прикинули. Моя часть в этой квартире есть? Есть. Значит, распоряжаться ею я могу как хочу. Если начнешь упираться, завтра же подарю свою шестую долю кому угодно. Хоть табору, хоть рыночным грузчикам, хоть десятку приезжих работяг. Думаешь, я не знаю, как это делается? Есть специальные люди, которые такие доли покупают почти задаром. Они вселятся в большую комнату, снимут двери, устроят тебе такую жизнь, что через месяц сама прибежишь и будешь умолять забрать остальное за копейки. А я сейчас предлагаю мирный вариант. Ты оформляешь свою долю на Ванечку, а мы подписываем бумагу, что ты до конца дней остаешься в маленькой спальне. Ирина с Иваном занимают зал и вторую комнату. Будем жить вместе, одной семьей, как раньше люди жили. Не испытывай судьбу, Ольга. Андрея больше нет, заступиться за тебя некому. Думай, пока мы разговариваем спокойно.
Ольга смотрела на женщину, которую три десятка лет называла мамой, и память сама вытаскивала одну картину за другой. Она вспомнила, как варила Валентине Павловне легкие бульоны, когда у той начались проблемы с печенью. Как перестирывала ее белье после операции, когда свекровь сломала шейку бедра и почти три месяца не вставала с кровати. Как Андрей, едва живой после смены, все равно шел к Ирине чинить протекающий кран и врезать новые дверные замки.
