— Но это ведь твоя правда, — растерянно сказал он.
— Да. Моя. Значит, я и расскажу её сама, когда смогу. И без того, чтобы в кадре дальше оказывались чужие семьи и чужая боль.
Дмитрий молча стёр запись. Марина тут же показала Юлии экран: удалила своё видео не только из галереи, но и из «Недавно удалённых». Ещё двоих попросили проверить телефоны и сделать то же самое. На всё ушло совсем немного времени, но пользы в этом было больше, чем от любых нравоучений. Если запись личного разговора больше не нужна, мало просто убрать её с экрана — файл может остаться в корзине, в резервной копии, в облаке. И главное: нельзя спешить выставлять на всеобщее обозрение чужую слабость, пока сами люди не решили, готовы ли стать частью этой истории.
Игорь подошёл ко мне с чашкой.
— Чай. Без сахара. Я помню.
— Спустя двадцать лет?
— Вчера я забыл годовщину свадьбы, — вздохнул он. — Видимо, мозг освободил память для действительно важных сведений.
Я рассмеялась. Впервые после разговора на кухне.
Елена Сергеевна сидела возле раздевалки и осторожно разминала больную ногу. Я опустилась рядом.
— Я думала, если вы признаетесь при всех, мне станет легче.
— И стало?
— Минуты на две.
— Две минуты — это всё равно больше, чем ничего.
Я спросила, сказала бы она правду, если бы я тогда не приехала. Учительница не стала изображать уверенность. Ответила честно: не знает. А потом тихо добавила, что все эти годы убеждала себя, будто всё произошло из-за одной минуты страха. Хотя после той минуты были дни, недели, годы — и в любой из них она могла прийти ко мне сама.
Это было больнее красивого оправдания. И гораздо честнее очередной правильной фразы.
На следующий день я написала в общий чат только то, за что могла отвечать лично: ключ мне дала Елена Сергеевна, утром она этого не подтвердила, после беседы с директором мама забрала мои документы, а школу я закончила позже уже в другом городе. Отдельно попросила не обсуждать тех, кто в ту ночь оставался в кабинете.
Дмитрий подтвердил мои слова. Игорь написал, что сам видел лишь свет в окне. Елена Сергеевна добавила, что всё изложено верно. Кто-то ответил коротко. Кто-то предпочёл промолчать.
Юлия в чате не появилась.
После обеда я поехала к ней — вернуть контейнер из-под пирогов.
На крыльце стоял деревянный ящик с яблоками. Кира мыла их в тазу, а Юлия перебирала плоды для выпечки. Примятые, с треснувшей кожицей, она откладывала в сторону: такие нельзя долго держать рядом с хорошими — быстрее портятся сами и заражают соседние.
Я поставила контейнер на стол.
— Спасибо за пироги.
— Твой, наверное, успел остыть в машине, — сказала Юлия. — Еду ты перевозишь примерно с той же осторожностью, что и чужие секреты.
Я усмехнулась. Возразить было нечем.
Кира подняла на меня взгляд.
— Я сейчас не хочу разговаривать.
— Хорошо, — ответила я.
Юлия, не прекращая перебирать яблоки, спросила:
— Написала всё, что собиралась?
— Только то, за что могла отвечать сама. Про тебя без разрешения больше не буду.
Она коротко кивнула.
— О себе говори сколько угодно. Ты ведь не перестала быть той девочкой, которую тогда выгнали. Просто не вписывай меня в свои речи, когда тебе снова понадобится полный зал.
Мы не обнялись. Прощения никто ни у кого не просил, и никто никого не простил.
Я уже развернулась к машине, когда у ящика отошла боковая планка. Яблоки посыпались на ступеньки. Кира успела поймать два, Юлия удержала сам ящик, я подняла ещё три.
— Подержи дверь, — бросила Юлия.
Я придержала.
Они внесли ящик в дом. Кира вернулась за последним яблоком, оставшимся у меня в руке.
— Это для пирога, — сказала она.
Я протянула ей яблоко.
Дверь закрылась за ней тихо, без хлопка.
А к машине я за эти два дня впервые пошла без заранее приготовленной речи.
