Где именно меня ждут эти трудности, юрист так и не уточнила. А я почему-то не стала допытываться.
В субботу я принесла к родителям три листа и разложила их прямо на кухонном столе. Договор уступки права требования. Уведомление для Антона. И банковскую выписку со своего счёта.
— Я гашу папин кредит, — произнесла я. — Полностью. Досрочно. В понедельник мы вместе едем в банк, папа пишет заявление, а я перевожу деньги.
Отец снял очки и положил их рядом с сахарницей. Мама застыла с чайником в руке, так и не долив кипяток в чашку.
— Но перед этим, пап, ты подписываешь вот эти бумаги. Расписка Антона переходит ко мне. Теперь он должен будет отдавать деньги не тебе, а мне.
— Ты собралась судиться с родным братом? — мама так резко поставила чайник, что он оказался не на подставке, а прямо на клеёнке.
— Если сам не вернёт — да.
— А мой кредит как же?
— Твой кредит — это твой кредит, мам. Ты оформила его, хотя я просила этого не делать.
Она заплакала не навзрыд, а как-то зло, стиснув зубы. Смахивала слёзы тыльной стороной ладони и смотрела на меня так, будто я только что сделала что-то непоправимое.
— На брата в суд… На родного. Бабушка бы этого не пережила.
— Бабушка хотела, чтобы всё было честно, — ответила я. — Честно не получилось. Значит, пусть будет хотя бы так.
Сказала — и тут же пожалела. Не потому что соврала. А потому что прозвучало это сухо, почти торгово, будто я требовала сдачу в магазине.
Отец долго сидел молча. Потом достал свою старую ручку, ещё с автопарка, с облезшей надписью на корпусе, подтянул к себе договор и начал подписывать.
— Витя, не смей, — тихо сказала мама.
Он всё равно поставил подпись. Медленно, с нажимом, как раньше заполнял путевые листы.
— Я его не сумел научить, — произнёс отец, ни на кого не глядя. — Может, у тебя получится.
Мама встала, вышла из кухни и закрылась в спальне. Дверью не хлопнула. Просто повернула ключ в замке.
В понедельник мы с отцом почти полтора часа просидели в банке. С процентами и штрафами набежало триста тридцать две тысячи четыреста гривен. Я перевела всю сумму на папин счёт — с того самого, Полининого, — а сотрудница за стеклом спросила, есть ли ещё вопросы.
Отец сказал:
— Нет, спасибо, дочка.
Сказал ей. Не мне.
Справку о полном закрытии кредита он аккуратно сложил пополам и спрятал во внутренний карман пиджака, туда же, где лежал паспорт. На улице остановился, несколько раз похлопал себя по этому карману и только после этого пошёл к остановке.
Уведомление об уступке долга и претензию я отправила Антону в тот же день — ценным письмом, с описью вложения. На возврат денег дала тридцать дней.
Позвонил он примерно через неделю. Видимо, письмо получил.
— Ты мне сестра вообще или кто? — начал он сразу, даже не поздоровавшись.
— Сестра. Поэтому и отправила официально, без скандала. По-человечески.
— Это папины деньги!
— Были папины. Теперь это твой долг передо мной. Папин кредит закрыт, к нему никто из коллекторов уже не придёт. Можешь не переживать.
В трубке долго было слышно только его дыхание. Ещё я различила щёлканье поворотника — значит, он был за рулём.
— Я маме всё расскажу, — наконец сказал он. Точно так же, как говорил в детстве, когда хотел меня напугать.
— Она уже знает, Антон.
Он сбросил звонок. Больше не перезванивал.
Ровно через тридцать дней я подала иск. Требовала не всю сумму, а триста одну тысячу шестьсот гривен: те два платежа, которые он всё-таки сделал в июне и июле, я сама вычла. Мне хотелось, чтобы всё было по-честному. Юрист только покачала головой, но спорить не стала.
В судебном коридоре, пока мы ждали вызова, на лавке сидел мужчина в рабочей куртке и ел варёное яйцо. Скорлупу он складывал на кусок фольги, снимая её маленькими кусочками, очень тщательно. Почему-то его я запомнила лучше, чем саму судью.
Антон на заседание не явился. Иск удовлетворили полностью. Исполнительный лист я отнесла в исполнительную службу. Теперь с его счетов понемногу списывают деньги — когда там вообще что-то появляется.
Сейчас март.
Мама не звонит мне с октября. Свои пять тысяч гривен в месяц она платит сама, отец добавляет из пенсии — я знаю. Помощь я не предлагаю. Она бы всё равно не приняла. А я, наверное, и не смогла бы дать.
Отец звонит по воскресеньям, когда идёт за хлебом. Разговариваем минут пять: о погоде, о давлении, о соседях, которые наконец сняли свой траурный венок с двери. Об Антоне он не произносит ни слова.
Где сейчас брат, я точно не знаю. Марина сказала моей знакомой в парикмахерской, что он уехал на заработки куда-то далеко, на долгую смену. Может, так оно и есть.
Брошка с зелёным камнем так и не нашлась.
Полина приезжала на Новый год и сказала:
— Мам, я подожду с первым взносом. Ничего страшного.
Больше мы эту тему не поднимали. Андрей подарил ей хороший чемодан на колёсиках. Зачем чемодан, если она никуда не собирается, я спрашивать не стала.
Папин кредит я закрыла бы при любых обстоятельствах. Тут у меня сомнений нет. А вот всё, что было потом… Не знаю. Может, стоило на этом остановиться и разорвать расписку прямо при маме. А может, без этой бумаги брат продолжал бы вытягивать деньги из стариков, пока однажды не добрался бы и до их квартиры.
Скажите честно: как бы вы поступили на моём месте? Забрали бы у отца расписку и пошли бы в суд на родного брата — или просто закрыли бы кредит молча и оставили всё как есть?
