Будешь разбирать его вкус и консистенцию уже у себя дома, хоть перед собственным отражением. А если денег нет — тогда молча вставай, надевай куртку и больше не появляйся у нас к обеду.
Антон налился краской так резко, будто его окатили кипятком. На висках проступили напряжённые жилы. Он метнул яростный взгляд на брата, явно ожидая, что тот сейчас вмешается, поставит жену на место и вернёт всё как было.
— Дима, ты вообще слышишь, что она говорит? — сорвался он почти на крик. — Она меня из твоей квартиры выставляет! Из-за какого-то куска говядины! Ты здесь хозяин или так, мебель у стены? Скажи ей хоть слово!
Дмитрий медленно поднял глаза. В них уже не было прежней растерянности и привычной виноватой мягкости. Он смотрел на Антона долго и внимательно: на сытое блестящее лицо, на новый золотистый браслет часов, на куртку в прихожей, из кармана которой выглядывал дорогой кожаный кошелёк. Потом Дмитрий перевёл взгляд на Татьяну — на её покрасневшие от усталости глаза, на руки, на весь её измученный вид после смен в процедурном кабинете и вечеров у плиты.
— Плати, Антон, — негромко сказал он. Но в голосе прозвучало такое спокойное упрямство, что спорить с ним было уже бесполезно.
— Что? — Антон даже привстал со стула, будто не поверил, что услышал это от собственного брата.
— Ты всё правильно понял. Открывай приложение или доставай наличные и переводи Татьяне тысячу восемьдесят гривен. Она права. Ты давно уже не в гости приходишь — ты сюда питаться ходишь, как в бесплатную столовую. Матери в село на выходные едешь — ни пачки чая не привезёшь. У нас холодильник вычищаешь подчистую. Да ещё мою жену унижаешь, словно она тебе обязана готовить по ресторанному меню. Заплати за мясо. И контейнеры, которые ты за зиму вынес, до конца недели верни. Все. Вымытые.
На кухне повисла такая плотная тишина, что из-за стены стало слышно, как у соседей бормочет телевизор. Антон тяжело сопел носом и переводил взгляд с брата на Татьяну, будто эти двое только что совершили против него страшное предательство.
— Да подавитесь вы своими грошами, — выдавил он сквозь зубы и резким движением вытащил телефон. — Жалкие, мелочные скупердяи. Из-за тарелки еды родного брата готовы втоптать в грязь. Получай, перевёл по номеру.
Телефон Татьяны, лежавший на тумбочке, коротко пискнул, сообщая о поступившем переводе.
Сотейник Антон забирать не стал. Компот тоже остался недопитым. Он с грохотом отодвинул стул, едва не уронив его, широкими тяжёлыми шагами прошёл в прихожую и сорвал с крючка свою куртку так, что вешалка качнулась. Входная дверь хлопнула с такой силой, что в серванте тонко и жалобно звякнули хрустальные рюмки.
Дмитрий опустил ладони на колени и долго, шумно выдохнул. На жену он сначала даже не посмотрел.
— Надо было раньше остановить это, да? — глухо произнёс он. — Ещё осенью, когда он первый раз холодец унёс.
— Надо было, — устало согласилась Татьяна, собирая со стола пустые тарелки и относя их к раковине. — Но лучше поздно, чем ждать, пока он нам ещё и счёт выставит за испорченное настроение.
Она взяла тарелку, на которой лежал чек, сжала длинную бумажную ленту в плотный комок и бросила в ведро под мойкой. Потом достала из холодильника оставшуюся солянку, поставила кастрюлю на плиту и повернулась к мужу.
— Садись уже поешь нормально, Дима. Мясо ещё осталось. Нам двоим как раз до среды хватит. А картошку я сейчас подогрею.
Прошёл месяц с лишним.
Антон за это время у них не появился ни разу. Первые две недели он подчеркнуто не отвечал на звонки Дмитрия, когда тот пытался просто узнать, как у него дела на работе. Потом позвонила свекровь из села. Сначала она осторожно завела разговор о том, что младших надо прощать, что родным людям не принято выставлять счета за семейным столом и что обиды между братьями до добра не доводят.
Но Дмитрий впервые не стал мяться, оправдываться и сглаживать углы. Спокойно, без крика, он перечислил матери всё, что Антон успел вынести из их холодильника за последние полгода. Назвал и мясо, и рыбу, и банки с заготовками, и готовые блюда, и те самые контейнеры, которые обратно почему-то никогда не возвращались. Потом добавил сумму, в которую обходились эти еженедельные «визиты на чай».
В трубке стало тихо. Свекровь молчала почти две минуты. Потом тяжело вздохнула и больше к разговору о бесплатных обедах не возвращалась.
В прошлый вторник, около семи вечера, в прихожей коротко звякнул звонок.
Дмитрий пошёл открывать. Татьяна осталась на кухне и замерла, сама не заметив, как сжала в руках полотенце. На пороге стоял мальчишка с третьего этажа. Он держал стопку чисто вымытых пластиковых контейнеров с синими крышками, перетянутую аптечной резинкой.
— Дядя Дима, здравствуйте, — быстро заговорил он. — Там ваш брат внизу у подъезда на машине остановился. Дал мне сорок гривен и попросил поднять это вам. Сказал передать, что за ним долгов больше нет.
Дмитрий молча забрал посуду, поблагодарил мальчишку, закрыл дверь и вернулся на кухню. Контейнеры он аккуратно поставил в нижний шкафчик, туда, где они всегда и лежали. Потом подошёл к плите и заглянул в кастрюлю, где тихо побулькивал самый обычный гороховый суп с копчёными рёбрышками.
— Завтра после смены сам на рынок заеду, — сказал он, обнимая Татьяну за плечи. — Куплю хорошей вырезки. Только приготовь её для нас двоих. Без гостей. Совсем без гостей.
Татьяна едва заметно улыбнулась. Впервые за долгое время она почувствовала в своей квартире не напряжённое ожидание очередного нахлебника, а настоящий, честно заслуженный покой. Она убавила огонь и накрыла кастрюлю крышкой.
