— Квартира, если ты забыл, досталась мне от мамы!
— Помню.
Андрей поднялся из-за стола и молча ушёл в коридор. Через секунду наверху жалобно скрипнула дверца антресолей, потом по полу тяжело бухнуло что-то увесистое. Вернулся он уже с чемоданом: потёртым, тёмно-коричневым, на колёсиках, с ручкой, туго обмотанной синей изолентой.
— Вот, — сказал он спокойно. — Стоит готовый ещё с октября. Бритва, пара рубашек, шерстяные носки, паспорт во внутреннем кармане. Оставалось дождаться, когда ты наконец решишься.
Наталья уставилась на чемодан. На эту дурацкую синюю изоленту. На старую бирку от поезда Киев — Одесса, которую никто так и не оторвал с восемьдесят девятого года.
— С октября? — глухо повторила она. — То есть ты уже тогда знал, что я…
— Нет, Наталья. С октября я знал совсем другое. — Андрей взялся за ручку чемодана. — Просто ты, как обычно, успела начать первой.
=====
— Значит, к Денису намылился? — Наталья ткнула пальцем в чемодан, будто он был главным виновником. — К тому самому, у которого крыша протекает?
— У Дениса крыша не протекает.
— Как это не протекает? Ты же сам говорил про деньги…
— Про крышу я ни слова не говорил. Это ты сама себе придумала. — Андрей поставил чемодан у вешалки и прошёл к раковине. — Есть будем? Борщ уже остывает.
— Какой борщ?! У меня тут жизнь рушится, а он ужинать собрался!
— Так это ты к плите встала. Я тебя не заставлял.
Он сел за стол, налил себе полную тарелку, отломил кусок хлеба и принялся есть. Спокойно, обстоятельно, с явным аппетитом — так ест человек, у которого билет уже лежит в кармане. Наталья стояла у окна и видела его отражение в тёмном стекле. Сорок тысяч гривен. Денис. Если не крыша, тогда что?
— Андрей, — уже тише спросила она. — Куда ты дел эти деньги?
— В субботу узнаешь.
— В какую ещё субботу?
— В ту самую, когда заявление понесём. — Он вымакал хлебной коркой остатки борща. — Спасибо, вкусно. И соли сегодня ровно сколько надо.
— Вот ведь… Ему, видите ли, соли сколько надо!
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось: Полина. Наталья схватила трубку, и в голосе дочери ей сразу послышалось что-то непривычное — мягкое, виноватое и тёплое одновременно.
— Мам, ты сидишь? Папа утром мне звонил. Сказал, что ты хочешь развестись.
— Он тебе звонил?! Утром?! Да я сама только к обеду это решила!
— Мам, пожалуйста, не кричи. Я всё знаю. И про сорок тысяч гривен тоже. И про то, куда они ушли.
Наталья медленно обернулась к столу. Андрей как раз домыл свою тарелку, поставил её в сушилку и вытер руки полотенцем с петухами — таким же, как рисунок на её фартуке. Потом снял с крючка куртку.
— Куда они ушли? — спросила Наталья, но смотрела уже не на телефон, а прямо на мужа.
— Она сама тебе объяснит, — сказал Андрей. — Девочка умная. А мне пора. Электричка в восемь двадцать.
— Ты куда собрался?! Мы ещё не договорили!
В замке тихо щёлкнул язычок. Дверь закрылась без хлопка, аккуратно, почти по-домашнему — так закрывают, когда собираются вернуться, а не когда уходят навсегда.
На плите медленно остывал недоеденный борщ.
— Мам? — звала Полина из трубки.
