Сказала ведь. Просто только на сорок первой минуте.
Потом всё снова покатилось по привычной схеме. Юлия убирала прежнее покрытие, я перебирала палитру, выбирая оттенок, лампа сухо щёлкала после каждого нанесённого слоя. Юлия извинялась почти без перерыва: за Наталью, за свою невнимательность, за то, что «так неловко получилось». А я каждый раз отвечала одно и то же:
— Да ничего. Всё нормально.
Тем самым словом, с которого, по сути, и началась вся эта история.
Когда мы наконец остались вдвоём, Юлия тихо проговорила:
— Она ко мне уже три года ходит. Как-то неудобно было её разворачивать.
— А меня держать удобно?
Фраза прозвучала жёстче, чем я собиралась. Юлия на секунду замерла, опустила глаза, потом выдохнула:
— Нет. Наверное, нет.
После этого тему мы больше не трогали. Она аккуратно покрывала мне ногти, а я смотрела на её макушку с ровным пробором и думала, что сердиться на неё из-за обещанных пяти минут — глупо. А вот злиться на себя за те сорок — уже не глупо. Только толку от этого всё равно никакого.
Кира, между прочим, влетела без пяти три — раскрасневшаяся, в мокрых ботинках. Женщина в пуховике пересела к ней за соседний стол. Она ушла раньше меня: я только услышала, как за её спиной хлопнула дверь.
Освободилась я уже в двадцать минут пятого. Юлия ещё раз повернула мои руки под лампой, подправила один уголок и сказала:
— В следующий раз запишу тебя на два, а Наталью на пять. Пусть теперь она посидит.
Я не удержалась и рассмеялась. Потом расплатилась, надела пальто, вышла на улицу — и только там заметила, что за всё это время ни разу не достала телефон.
К маме я добралась без десяти шесть. Всё-таки успела.
А на подоконнике у Юлии, когда я платила, так и лежал Натальин недоклеенный страз. Крошечный, синий, зажатый на самом кончике пинцета.
