— Подожди, — попросила я уже тише.
Андрей распрямился, будто на мгновение всё-таки собирался что-то сказать. Постоял у двери пару секунд, потом вышел, придерживая её рукой, чтобы не хлопнула.
Поздно вечером набрала Ирина.
— Марина, что между вами случилось?
— А он тебе не рассказал?
— Сказал, что ты его выгнала.
— Я никого не выгоняла. Он сам встал и ушёл.
На том конце повисла пауза.
— Марин, у нас правда сейчас тяжело, — наконец произнесла она. — Он последние недели как не свой ходит. Я не прошу за него, просто… может, ты ещё подумаешь? Он бы вернул.
— Ирин, почему он пришёл именно ко мне? У него есть приятели, сослуживцы.
— Перед ними ему неловко.
— А передо мной, значит, нормально.
Ирина не стала возражать. Разговор быстро сошёл на нет.
На другой день позвонила Полина.
— Мам, тётя Ирина мне написала.
— Я так и поняла.
— Ты правда ему отказала?
— Я сказала ему теми же словами, которыми он обычно говорит со мной.
Полина помолчала. Я ждала упрёка или попытки меня уговорить, но она спросила совсем другое:
— Мам, а если бы он пришёл нормально? Просто попросил, без этих своих подколов и высокомерия? Ты бы дала?
Я не нашлась, что ответить. Не потому что хотела уйти от разговора. Просто сама не знала.
В середине августа позвонила Ирина. Ей нужно было приехать в город по делам, а до автобуса оставалось время. Она спросила, можно ли заскочить ко мне ненадолго, на час. Я сказала, что, конечно, можно.
Она пришла с дорожной сумкой, сняла обувь в прихожей и прошла на кухню. Я поставила чайник, достала чашки, заварила чай. Мы сели друг напротив друга, как будто никакого недавнего разговора и не было.
— Как он? — спросила я.
— Молчит больше, — Ирина обхватила ладонями кружку. — Гараж продал.
— Какой ещё гараж?
— На Северной. Тот, где он хранил всякую ерунду, которую выбросить жалко. Продал и закрыл вопрос с деньгами.
— А ремонт?
— Доделал. Только… — она запнулась, опустила глаза, — сказал, что больше к тебе не поедет.
— Он ко мне и так не приезжал.
— Я не об этом.
Больше мы эту тему не трогали. Посидели ещё немного, поговорили о пустяках. Потом я проводила Ирину до остановки, вернулась домой и перемыла чашки.
В конце августа все собрались на даче. Я приехала одна: у Полины в тот день была смена, она не смогла вырваться. Машину я поставила там же, где обычно, третьей у забора.
Андрей вышел к калитке, как всегда, забрать пакет. Я открыла багажник и достала продукты. Он скользнул взглядом по моей машине, но ничего не сказал. Просто взял пакет и понёс его в дом.
За столом о машинах не заговорил никто. Кирилл рассказывал, как подрабатывал в августе, Ирина делилась планами по кухне — собирались менять плитку. Андрей почти всё время сидел молча.
После обеда он вышел вместе со мной во двор, к машине. Я решила, что сейчас он всё-таки что-нибудь скажет. Он постоял рядом, посмотрел куда-то на кусты и вдруг спросил:
— Смородину возьмёшь? Ирина набрала, нам столько не нужно.
— Возьму.
Он принёс банку, аккуратно поставил её в багажник и, не добавив больше ни слова, вернулся в дом.
В сентябре я всё-таки сменила машину. Купила ту самую, которую присмотрела ещё в июле: с пробегом, зато на семь лет свежее моей прежней. Старую отдала в зачёт, добавила из накопленного, и деньги у меня ещё остались.
Через пару недель я приехала на дачу уже на новой. Андрей вышел во двор, обошёл машину кругом — почти так же, как тогда, только теперь без комментариев. Открыл дверцу, заглянул в салон, закрыл обратно.
— Нормальная, — сказал он.
И всё. Больше мы к этой теме не возвращались. Ни в тот день, ни позже.
А вот что я до сих пор не могу для себя разобрать: я ведь действительно могла дать ему эти деньги. Они у меня были. Я бы не осталась без последней копейки, не стала бы жить хуже. Но в тот момент я вспомнила его смех на крыльце, вспомнила, как он при Кирилле и Ирине рассуждал про «лицо» и «прошлую жизнь», и ответила ему его же интонацией. Спокойно, без крика, почти вежливо.
С тех пор Андрей больше не шутит о моей машине. Мы всё так же встречаемся на днях рождения, Ирина всё так же солит помидоры, даже не пробуя рассол. Со стороны будто ничего не изменилось.
Только я до сих пор не понимаю, чего во мне тогда оказалось больше — чувства справедливости или обычной мести. И если это всё-таки была месть, почему легче мне так и не стало?
