Потом попалась та записка. И мне почему-то легче оказалось поверить во всё самое мерзкое, чем просто спросить тебя прямо. Потому что спросишь — и вдруг услышишь именно то, чего боишься. А я не представляла, что с этим потом делать.
— А с мерзким ты, значит, знала, что делать?
— Его можно таскать в себе и молчать, — Наталья криво усмехнулась. — У меня это хорошо получается. У мамы тоже получалось. Сегодня на кухне я вдруг заговорила её словами — и мне стало так страшно, будто я сама себя со стороны увидела.
Сергей повернул голову. Автобус вошёл в поворот, их слегка бросило друг к другу, плечи соприкоснулись — и никто уже не отодвинулся.
— Я тебя не разлюбил, — произнёс он после паузы. — Просто как-то зарос всем этим… Одичал, наверное. Когда целыми днями латаешь чужие поломки, своё начинаешь переносить на потом. Потому что своё вроде не дымит и не искрит прямо сейчас. Розетка на кухне у нас уже сколько греется, а я всё обещаю себе: завтра. Илья с этим роботом — завтра. Ты зовёшь к столу — сейчас, потом, чуть позже. А потом выясняется, что ты уже живёшь в какой-то другой версии нашей жизни, где меня рядом почти нет.
— Тогда завтра займись розеткой, — сказала она. — И роботом тоже. И супом, если я до этого не вылью его назло всему миру.
— Договорились.
Они проехали одну остановку молча. Тишина уже не давила, только осторожно держалась между ними. Потом Наталья, не отрывая взгляда от стекла, тихо добавила:
— Только больше не пытайся заделывать все трещины в одиночку. Я не развалюсь от того, что ты скажешь: «Я не знаю, как быть». Я развалюсь, если буду думать, что тебя вообще нет.
— А я не выдержу, если решу, что тебе нужен только исправный результат, а не я — уставший, злой, с пылью в волосах, в десять вечера, — ответил Сергей. — Давай так: я говорю, где я и что со мной. Даже если это скучно, серо и пахнет старым щитком. А ты не сочиняешь за меня мелодрамы, пока я в проводах копаюсь.
— Мелодрамы получались отвратительные, — признала она. — И автор мне тоже не понравился.
Он негромко фыркнул. Впервые за эти дни звук был похож не на усталый выдох, а почти на смех.
Дома Илья ещё не ложился. Он сидел на кухне в пижаме и старательно изображал человека, который просто вышел попить воды. Перед ним стояла обувная коробка, а в ней — собранный из конструктора робот: перекошенный, с рукой, перемотанной изолентой, зато эта рука действительно поднималась, если нажать на маленькую кнопку.
— Ты сказал, что завтра, — серьёзно сообщил он отцу. — Но я подумал: вдруг ты опять утром уйдёшь.
Сергей, не снимая куртки, пахнущей холодом подъезда и чужой пылью, опустился перед ним на корточки.
— Давай показывай. И прости меня за ту субботу. Это я не дошёл, а не ты виноват.
Илья вспыхнул радостью мгновенно — так умеют только дети, которые ещё не научились складывать обиду про запас. Он заговорил быстро, сбивчиво: про сервопривод, про то, что в школе Егор сказал, будто робот никуда не поедет, а он поехал, правда, налево его тянет сильнее, чем направо. Сергей слушал по-настоящему. Переспрашивал, щупал крепления, наклонялся ближе и ни разу не посмотрел на часы.
Наталья снова поставила чайник. Достала три кружки — нормальные, целые, а не ту, у которой давно откололась ручка. Нарезала хлеб, сыр, яблоки. Это был не красивый ужин с картинки. Просто еда для людей, которые вернулись поздно, ещё не успели договорить всё важное, но уже могут сидеть за одним столом.
Пока Сергей с Ильёй спорили, какая батарейка лучше тянет моторчик, Наталья подошла к окну. Во дворе светились редкие окна. Над их столом лампа давала тёплый жёлтый свет, немного косой: абажур давно съехал набок, и никто всё никак не поправлял его. С улицы, наверное, было заметно, что в этой квартире кто-то не спит. Не праздник. Не беда. Просто люди дома.
В субботу Сергей действительно никуда не исчез до самого обеда.
Первым делом он разобрал розетку на кухне. Тихо ругался на старую проводку, просил подать отвёртку, и Илья вручал инструмент с видом важного помощника. Потом они втроём пошли пешком до АТБ, хотя с неба сыпалась мелкая морось. Наталья настояла: за хлебом ехать на машине глупо, машина и так съедает больше, чем этот хлеб стоит. Илья выпросил йогурт с динозавром на упаковке. Сергей, уже у кассы, положил в корзину крем для рук — тот самый, который Наталья месяц назад долго вертела в пальцах и вернула на полку со словами: «Не обязательно».
— Обязательно, — сказал он, заметив её удивлённо поднятые брови. — И нет, это не от Веры Олеговны. Обычный крем из магазина. Не начинай писать новый роман.
— Не начинаю, — ответила Наталья.
И правда не начала.
В квартире пахло нагретой пылью после разобранной розетки и яблоками. Илья унёс робота в комнату, чтобы показать его другу по видеосвязи. На кухне остались только они двое. Чай. Пауза. Но уже не та тяжёлая, глухая, от которой хочется сбежать, а живая — как промежуток между двумя репликами, когда собеседник не ушёл и сейчас ответит.
— Завтра на час к Вере Олеговне заеду, — сказал Сергей. — Крышку щитка закрыть и проверить всё ещё раз. Если хочешь, поехали вместе. Она грозилась вареньем нагрузить, одному мне, чувствую, не справиться.
— Нагрузит в любом случае, — Наталья улыбнулась. — Такие люди не отпускают с пустыми руками.
— Как ты.
— Я?
— Суп, — пояснил он. — Даже когда злишься, всё равно варишь. Я в четверг видел кастрюлю. Не стал есть, потому что мне показалось, что я не заслужил. А ты, наверное, решила, будто мне безразлично.
Наталья провела пальцами по тёплому боку кружки.
— Решила. А утром вылила. Глупая победа получилась.
— Бывает, — тихо сказал он.
За стеной Илья смеялся в наушниках. С улицы донёсся шум маршрутки, шины прошелестели по мокрому асфальту. Наталья вдруг поняла: ничего ведь по-настоящему и окончательно не наладилось. Премию никто не вернул. График не стал легче. Старая алюминиевая проводка в домах не превратилась чудом в медную. Люди не перестали уставать. Завтра снова будут работа, родительский чат, лампочка в подъезде, которую, может, так никто и не поменяет. Сергей ещё не раз задержится. Она ещё не раз придумает лишнее и сама же испугается придуманного.
Но сейчас на столе стояли три кружки. Розетка больше не грелась. А свет на кухне они договорились оставлять включённым, пока тот, кто пришёл последним, не скажет вслух: «Я дома». Чтобы ночью не шарить рукой по стене в темноте. Чтобы было понятно — кто-то ждёт.
Наталья допила чай. Он уже остыл до тёплого, но всё равно казался хорошим.
Семья, подумала она, это не место, где никто никогда не пропадает. Семья — это когда человека всё ещё можно найти по адресу, написанному на случайном клочке бумаги. И когда этот адрес оказывается не предательством, а чужой кухней, где кто-то чинит свет и очень старается успеть вернуться к своим.
Она поднялась и поправила абажур. Лампа встала ровнее. На кухне стало немного светлее — совсем чуть-чуть, но именно настолько, насколько светлеет, когда вещи наконец оказываются там, где должны быть. Пусть даже ненадолго. Пусть только до следующего раза.
