Теперь от этой безупречности не осталось и следа. Валерия судорожно вцепилась в потухший телефон, будто он мог спасти ее от неловкости, щеки залило темным румянцем, а в глазах стояли злые, унизительные слезы, которые она из последних сил сдерживала.
— Я вам это припомню, — процедила она, отступая от кассы к выходу, так и не взяв ни одного пакета. — Сергей узнает, как вы на самом деле со мной обращаетесь!
— Непременно расскажи, — ровно ответила Галина, застегивая пальто. — Только не забудь упомянуть и чек, который сейчас отменяют. А я домой поеду автобусом. Мне еще тесто на пироги ставить.
Из душного, шумного торгового центра Галина вышла на прохладную осеннюю улицу с удивительным ощущением свободы. Будто с плеч наконец сняли мешок, который она сама зачем-то таскала последние полтора года: боялась обидеть сына, опасалась показаться черствой свекровью, терпела намеки, просьбы и чужую уверенность в том, что ее кошелек всегда должен быть открыт.
На остановке почти сразу подошел полупустой автобус. Галина устроилась у окна, поставила на колени пакет с кефиром и хлебом и всю дорогу смотрела на город, на желтые кроны деревьев, на мокрый асфальт и редких прохожих. Внутри у нее было спокойно. Даже странно спокойно.
Вечером звонок раздался именно тогда, когда она его и ожидала. На экране высветилось фото Сергея.
Галина не бросилась отвечать сразу. Спокойно домыла чашку, поставила ее на сушилку, вытерла руки льняным полотенцем и только после четвертого гудка приняла вызов.
— Мам, привет, — голос сына звучал неуверенно и напряженно. Где-то рядом слышался звон посуды и сдавленные всхлипы. — Слушай, Валерия тут плачет и рассказывает какие-то невероятные вещи. Говорит, ты на кассе устроила скандал, выставила ее перед всем магазином, из-за какой-то рыбы отказалась платить и просто ушла. Ты можешь спокойно объяснить, что вообще случилось?
— Конечно, сынок, — Галина опустилась на мягкий кухонный диванчик и включила громкую связь. — Валерия сказала, что забыла дома кошелек. А потом предложила мне оплатить продукты почти на девять тысяч двести гривен. В основном деликатесы. При этом она сразу уточнила, что ты потом вернешь мне эти деньги из своей зарплаты.
На другом конце линии стало так тихо, словно связь оборвалась. Потом Галина услышала тяжелый, протяжный выдох сына.
— Сколько? — переспросил Сергей уже совсем другим тоном. Ни раздражения, ни упрека в его голосе больше не было. — Почти девять тысяч двести? За один ужин?
— Именно, — спокойно подтвердила она. — Три большие банки икры, охлажденная форель, дорогие сыры, креветки и еще куча всего такого же праздничного. Если у тебя сейчас есть лишние девять тысяч двести гривен к завтрашнему столу, помимо ипотеки и остальных расходов, ты можешь поехать в тот гипермаркет и купить все заново. Но уже за свои деньги, Сергей. Моя пенсия не рассчитана на подобные банкеты.
— Мам… — он замялся, и Галина почти физически почувствовала, как в нем что-то меняется. Та глухая уверенность, с которой он раньше оправдывал жену, дала трещину. — Я не знал. Она сказала, что вы просто взяли немного продуктов к чаю.
— Теперь знаешь, — мягко, но без прежней уступчивости сказала Галина. — Завтра я жду тебя на обед. Придешь один или вместе с Валерией — решайте сами. Я испекла твой любимый яблочный пирог и запекла курицу с картошкой. Для того чтобы поздравить родного сына с днем рождения, этого вполне достаточно.
В воскресенье, ровно около половины второго, в ее квартире прозвенел звонок.
На пороге стоял Сергей. Один. В свежей рубашке, немного уставший, но собранный. В одной руке он держал букет осенних хризантем — тех самых, которые Галина любила больше роз, — в другой обычную коробку зефира. Никакой показной роскоши, никаких громких жестов. Только сын, пришедший к матери.
— Валерия сказала, что у нее разболелась голова, поэтому осталась дома, — тихо произнес он, снимая куртку в прихожей и вешая ее на знакомый крючок.
— На пустой желудок голова часто болит, — с легкой улыбкой заметила Галина, принимая цветы. Она поставила хризантемы в хрустальную вазу, налила свежей воды и кивнула в сторону ванной. — Иди мой руки. Садись за стол, пирог уже остыл.
Этот праздничный обед они провели вдвоем. Без суеты, без натянутых улыбок и чужих капризов. Говорили о его работе, о предстоящем ремонте на даче, вспоминали смешные случаи из Сережиного детства. Он смеялся тише обычного, иногда задумчиво смотрел в чашку, но в его взгляде появилась взрослая ясность, которой Галина давно не видела.
О вчерашнем происшествии возле кассы они больше не сказали ни слова. В этом уже не было нужды.
И мать, и сын прекрасно понимали: прежней удобной копилки, из которой можно было без спроса оплачивать чужие красивые прихоти, в этом доме больше не существует. И возвращаться к старым правилам Галина не собиралась никогда.
