Сергей почему-то был уверен: сейчас должно стать легко, будто с плеч наконец снимут тяжёлый мешок. Но облегчение так и не появилось. Вместо него где-то под рёбрами застряло неприятное, острое чувство — маленькое, твёрдое, как вишнёвая косточка. Перед глазами всплыло, как бабушка поднималась из-за стола, опираясь ладонями о край, и как громко, на всю кухню, хрустнули её колени. Сергей резко мотнул головой, будто хотел вытряхнуть этот звук из памяти.
— Ты чего такой мрачный? — Оксана легонько пихнула его локтем. — Перестань. Расслабься уже. Мы это заслужили.
— Чем именно? — тихо спросил он.
— Тем, что целый год терпели. Ты же сам говорил, что больше так не можешь.
— Говорил, — признал Сергей и снова прикрыл глаза.
Но колючая косточка внутри никуда не делась.
В ту ночь Марина почти не сомкнула глаз. Она лежала на спине и смотрела в потолок, по которому от уличного фонаря медленно тянулась косая светлая полоса. Мысли ходили кругами. Не перегнула ли она? Не слишком ли резко поступила? Сергей ведь не преступник и не какой-нибудь законченный негодяй. Просто молодой, нетерпеливый, жадный до красивой жизни сразу и без ожидания. У многих молодых такое бывает.
Но откуда это взялось именно в нём, Марина никак не могла понять.
Сама она выросла в семье, где каждую гривну мысленно пересчитывали по два раза, прежде чем потратить. Сергея она поднимала почти одна: муж ушёл, когда мальчику исполнилось шесть. Может, именно из-за этого вечного чувства вины она покупала сыну лишние машинки, клала в карман деньги на мороженое, соглашалась на новые кроссовки, даже если старые ещё можно было носить. Ей хотелось, чтобы он не чувствовал отсутствие отца, не ощущал себя обделённым.
Вот и дорастила.
Любовь без границ, как оказалось, может испортить не хуже, чем равнодушие. Марина повернулась на бок и в темноту упрямо прошептала, что всё равно ничего не отдаст. Правда, твёрдости в собственном голосе она услышала меньше, чем хотела бы.
В воскресенье ровно в одиннадцать утра у неё зазвонил телефон. Марина сидела на кухне, медленно пила кофе и разбирала старые фотографии Натальи, найденные в комоде. На экране высветилось: «Сергей». Она посмотрела на имя, дала телефону прозвонить несколько раз и только потом ответила.
— Алло.
— Мам! — голос сына был сорванный, нервный, почти звенящий. — Мам, у нас беда! Карта не проходит!
— Я знаю, — спокойно сказала Марина.
— В смысле — знаешь?
— В прямом. Я её заблокировала.
На том конце повисла тишина. Потом сквозь неё прорезался голос Оксаны — резкий, высокий, истеричный. Она что-то выкрикивала про отель, про ресепшен, про то, что их не заселяют.
— Мам, они требуют залог! — Сергей говорил быстро, сбиваясь. — Мы уже два часа торчим в холле! У нас вообще нет наличных, ты понимаешь? Ни копейки! Оксана хочет пить, у неё голова раскалывается!
— А задаток от покупателей куда делся?
— Мам, ну мы же на билеты его потратили…
— И на новые вещи, — подсказала Марина. — Помню. Так в чём проблема, сынок? У Оксаны есть золотые часы. Ты сам ей их на свадьбу подарил. Ещё у неё духи дорогущие, я видела. Флакон тысяч на восемь гривен, наверное. Продайте. На курорте, думаю, найдётся кто-нибудь, кому понравится.
— Мам, ты что несёшь? Это же подарок!
— А мой первый взнос чем был? Тоже подарком? Ты собираешься мне его вернуть, как обещал?
— Я же сказал: вернём, как только сделка закончится!
— Вот когда закончится, тогда и поговорим. А пока, Сергей, учись жить на те деньги, которые у тебя действительно есть. Очень полезный навык.
— Мам… ты что, просто оставишь нас тут?
Марина закрыла глаза. На миг голос у неё почти сорвался, стал мягче. Сын всё-таки оставался сыном. И этот испуганный, мальчишеский тон она уже слышала когда-то — когда трёхлетний Серёжа потерялся в супермаркете и рыдал между рядами с крупами.
Но тут же в памяти вспыхнуло его недавнее: «Не драматизируй, бабуль». И жалость отошла в сторону.
— Я вас не оставляю, — произнесла Марина ровно. — Вы взрослые люди. Вы сами выбрали перелёт, бизнес-класс и отдых у моря. Теперь сами разбирайтесь.
— Мам!
— Всё, Сергей. Береги себя.
Она нажала на отбой. Телефон ещё дважды коротко дрогнул у неё в ладони, потом экран погас. Марина поднялась, подошла к окну и обняла себя за плечи. Хорошо ей не было. Жалости в привычном смысле тоже не было. Но и радости, победного чувства — ничего такого. Только тяжёлая, глухая усталость, какая накатывает после работы, которую надо было сделать, хотя делать её совсем не хотелось.
— Звонил? — донёсся из комнаты голос Натальи.
— Звонил.
— И что хотел?
— Денег.
— А ты?
— Посоветовала продать часы.
Наталья некоторое время молчала. Потом вдруг негромко фыркнула. Это фырканье перешло в суховатый смешок, а смешок — в странный сдавленный всхлип.
— Горюшко ты моё луковое, — сказала она. — Ума у мальчика — целая палата, ничего не скажешь. Это я виновата, Марина. Я его разбаловала. Всё ему, всё для него. Вот и получила.
— Мам, только не начинай.
— Нет, скажу. Моя это вина. Тебя тут винить не за что.
— Давай я тебе чаю сделаю?
— Не хочу чаю. Огурчик хочу. Достань из банки.
Марина открыла банку с солёными огурцами. Хруст стоял на всю кухню. Наталья взяла огурец дрожащими пальцами, откусила — и неожиданно заплакала. Тихо, почти беззвучно, совсем не по-старчески, а как маленький ребёнок, который долго держался и вдруг больше не смог.
Марина стояла рядом, гладила мать по плечу, и каждая думала о своём. Хотя, если по правде, думали они об одном и том же.
В среду вечером зазвонил старенький кнопочный телефон Натальи. На маленьком экране загорелось имя: «Сергей». Наталья долго смотрела на мигающую зелёную трубку, прижимая аппарат к груди так бережно, будто держала птенца.
— Ответишь? — спросила Марина, остановившись в дверях.
— Не могу, — прошептала Наталья. — Услышу его — и всё ему прощу. А ещё рано прощать.
— Тогда не бери.
— А если он просто хочет сказать, что живой, здоровый?
— Мам, чтобы оставаться живым и здоровым, у него сообразительности достаточно. Совести только пока не хватает.
Телефон замолчал. Наталья осторожно положила его на комод, но руку ещё долго не убирала, будто боялась, что звонок исчезнет окончательно.
Тем временем у молодых отдых совсем не походил на красивые картинки из рекламных буклетов. Отель с многообещающим названием «Белая чайка», расположенный у моря, не собирался заселять их только потому, что номер был оплачен заранее. Администратор — загорелый, вежливый до безупречности и при этом непробиваемый — показал распечатку правил. В ней ясно значилось: бронирование подтверждается лишь при наличии действующего платёжного средства для залога.
А их платёжное средство внезапно стало бесполезным куском пластика.
— Но проживание оплачено! — почти кричала Оксана.
— Проживание — да, — спокойно отвечал администратор. — Залог за дополнительные услуги не внесён.
Они просидели в холле до самого вечера. Потом кто-то из персонала подсказал им недорогой гостевой дом за дюнами, где комнату сдавали за наличные. Наличности, собранной по карманам, хватало ровно на две ночи.
Остальное Оксана с перекошенным лицом всё-таки решила добывать. Золотые часы ушли в местную лавку за треть реальной стоимости. Духи взяли не за восемь тысяч гривен, как она уверяла, а за жалкие две. Сергей молча смотрел на эти торги и чувствовал, как внутри него что-то медленно оседает — тяжёлым налётом, как накипь на дне старого чайника.
В ту ночь Оксана долго лежала на узкой кровати и слушала, как за окном по стеклу скребёт ветка сухого колючего кустарника. Она ждала привычной злости на свекровь — удобной, понятной, почти родной, как старые тапочки. Злость действительно пришла. Но под ней, словно под тонким льдом, шевелилось что-то другое.
Стыд.
Не перед Мариной — нет. Перед самой собой. Перед той картиной, как она стояла в холле отеля с красным лицом, размазанной тушью и дрожащими губами, а две горничные смотрели на неё не с восхищением, не с завистью, а с жалостью.
Оксана привыкла, что на неё обращают внимание иначе. И это новое ощущение оказалось тяжелее голода и тесной комнаты. Она отвернулась к стене и почти беззвучно прошептала, чтобы Сергей не услышал:
— Я никому ничего не должна.
Но голос в темноте прозвучал так слабо и неубедительно, что она сразу замолчала.
Билеты обратно в бизнес-классе пришлось сдавать. Полную стоимость, конечно, не вернули: удержали штрафы и комиссии. Потом они долго искали другой рейс, дешевле, с неудобным временем и без всяких привилегий. Всё это было унизительно, нервно и бесконечно муторно. Оксана плакала. Сергей срывался на неё. Она тут же срывалась в ответ.
Крошечная комнатушка с вентилятором под потолком и окном, выходившим на мусорные баки, превратила их медовый отдых в короткий курс выживания. Ели в основном растворимую лапшу, заливая её кипятком из пластикового чайника с мутными стенками.
— Я больше не могу глотать эту гадость, — сказала Оксана на пятый день и оттолкнула стаканчик.
— А что ты предлагаешь? — устало спросил Сергей.
— Позвони матери. Скажи, что нам плохо.
— Я звонил. Два раза.
— Значит, звони ещё! Скажи, что мы всё вернём!
— Она не возьмёт.
— Конечно, не возьмёт! — Оксана вскочила с кровати. — Она всегда такая была. Жадная, холодная! Я с самого начала видела, что она тебя не любит!
— Оксана, — Сергей поднял на неё глаза.
И она вдруг осеклась. Такого взгляда у него она раньше не видела.
— Это не мама жадная, — сказал он негромко. — Это мы с тобой.
— Что?
— Ничего. Ешь лапшу.
Неделя тянулась липко и бесконечно, как жвачка, прилипшая к подошве. Когда они наконец вернулись домой, ещё три дня не могли разговаривать нормально. Любой пустяк превращался в ссору, любое слово звучало как упрёк.
Сделка по квартире всё же завершилась. На счёт Сергея поступила основная сумма, и несколько часов они оба сидели, уставившись в экран телефона. Цифры казались почти волшебными. Большими. Настоящими. Спасительными.
— Хватит, — сказала Оксана и впервые за долгое время улыбнулась почти искренне. — Нам хватит на двухкомнатную.
Но почти сразу зазвонил телефон. Потом пришло уведомление из банка. Потом второе. Потом третье.
Выяснилось, что у Оксаны были кредитные карты. Сергей знал о них смутно и считал, что речь идёт об одной карте «на всякий случай». На деле карт оказалось три. По каждой копились проценты. Там были покупки, рассрочки на телефоны, какие-то онлайн-курсы, которые Оксана бросила уже на первой неделе, косметика, одежда, доставка еды, мелкие траты, которые по одной казались ерундой, а вместе сложились в огромную яму.
— Сколько? — спросил Сергей.
Голос у него стал ровным и пустым, словно лист бумаги.
— Я собиралась тебе сказать…
— Сколько, Оксана?
Она назвала сумму.
Сергей закрыл лицо ладонями и долго молчал.
— Ты говорила, что кредитка одна, — произнёс он вечером, когда они сидели на чужом диване в съёмной квартире.
— Я думала, успею закрыть всё до свадьбы.
— Мы уже год женаты.
— Сергей, ну не начинай. Сейчас многие так живут.
— Многие живут, а я, значит, идиот? — он посмотрел на неё с каким-то тихим изумлением. — Я бабушкину квартиру продал. Бабушкину, понимаешь? Я ей слово давал.
— Ты сам её продал.
— Ты меня к этому подталкивала.
— Я просто хотела жить нормально!
— Нормально, — повторил Сергей и вдруг коротко, нехорошо рассмеялся. — И как мы теперь живём? С долгами, лапшой и остатками от чужой квартиры?
Оксана молчала. Впервые за всё время ей действительно нечего было сказать.
Деньги разошлись по долгам за один день. После всех списаний на счёте осталась уже совсем не та сумма, ради которой Сергей когда-то убеждал себя, что поступает правильно.
